Через десять минут, показавшихся ей бесконечно долгими, Чао приносит две фарфоровые чашечки бледно-зеленого цвета, каждая чуть больше наперстка, и крошечный чайничек из исинской глины, поставив все на диковинный поднос, из которого торчит пластиковая трубочка. Инес нервничает, не понимая, что происходит, – она ловит каждый его жест мастера чайной церемонии как верное предвестье наслаждения.

Первым делом Чао окатывает кипятком пузатый чайничек, который слегка меняет цвет, затем льет воду на листья, раскрывающиеся на дне, недолго ждет, выливает получившийся нектар в стеклянный стакан и утыкается в него носом. Потом осторожно берет чашечку двумя пальцами – большим и указательным, – наливает в нее чай, ставит обратно на мокрый поднос, снова ждет. Наконец он подходит к Инес, чтобы она ощутила аромат, – смесь, по его словам, пахнет медью и землей с оттенком древесных ноток.

– Подожди, пожалуйста. Пока не пей. Чаю, как и любви, нужно настояться, и мы должны отнестись с уважением к переменам и в чайных листьях, и в любви, наблюдая их в движении. Через две минуты ты сделаешь первый глоток, потом я добавлю в чайник немного воды, и ты вдохнешь другой аромат, потому что эти крошечные емкости, – он держит в руке фарфоровую чашечку, – хранят секреты. Я уведу тебя в другие миры, любовь моя. Закрой глаза и жди, прошу тебя, дай настояться всему, что торопит тебя: твоим мыслям, твоему воображению – или твоим чувствам, быть может?

Инес не понимает этой настойчивости, этих «фантазий», она думает, что пить из этой крошечной штучки, в которую она могла бы складывать свои кольца перед сном, немного смешно. Но она чувствует, что Чао серьезен и хочет доставить ей удовольствие, да и сама ничего другого не желает. Она ждет три минуты, ничего особенного не чувствуя. Наконец отпивает глоток и неожиданно для самой себя произносит:

– Да, я почувствовала, что чай меняется: преобладает пряный вкус, и он уже оформился у меня в горле как сладкий цветок. Я подожду еще немного.

И она ставит чашечку на стол с улыбкой, отмеченной новым терпением, еще не зная его источника, как и грядущего блага.

Чао утвердился в своем счастье благодаря ритму, заданному его жестами, и поведению Инес, которая, делая над собой небольшое усилие, все-таки выражает желание следовать за ним в этой церемонии, отмеченной чисто китайской простотой. Он с улыбкой добавляет:

– Мы, китайцы, не так терпеливы и строги, как наши японские соседи: наше чаепитие – это не мистическая пытка, надо просто открывать свое сердце и предаваться пяти стихиям, которые правят всем миром.

Чао просит Инес сделать еще три крошечных глоточка, чтобы ощутить во рту разнообразный путь чайных листьев, которые в воде соединяются, как водоросли вокруг рифа. Потом он берет ее за руку и ведет за собой, как делал это в парке. Она встает, полуприкрыв глаза, играя в сомнамбулу; ей снова шесть лет, окно в спальне распахнуто, и дождь оставил разводы на полу. Разобранная постель готова принять то, что стало за несколько часов ритуалом встречи после долгой разлуки. Он ждет, как в первый раз, пока она разденется и подойдет к нему. Начнет она, сожмет его руку, поцелует его живот, его вдавленную щеку, увлечет их в волны, повторяя «любовь моя».

Она возвращается домой на такси, быстро погружается в сон и забывает все ненужные мысли. Это и есть главное – эти пережитые часы, которые помогут ей продержаться до следующих. Никто не должен знать, но, стоя на пороге своего дома, она спрашивает себя, сколько времени сможет выносить эту драму до жути огромного счастья.

Гимнопедии

Теперь они встречаются в пустой квартире подруги Инес – она не хочет приходить к нему, он не спрашивает, по какой причине. Они привыкают друг к другу, подпитываясь своими различиями и не пытаясь сравниваться. В их любви раскрывается целая сеть музыкальной гармонии, которую они обнаруживают, удаляясь каждый в свою партитуру. Он даже представить себе не мог, что будет говорить с ней так, он и не ожидал, что с этой, по общепринятому выражению, «иностранной чертовкой» решится «высказать себя»; потому что истина существует, и он впервые видит ее, чувствует, живет ею физически. Она смеется как девчонка, когда он путает «б» и «т», «с» и «з», пересказывая ей рецепт зазана с имбирем. Они дарят друг другу прощение и эликсир бессмертия, как будто их ошибки и все былые сожаления стерлись или хотя бы смягчились, точно секреты, которые, когда их не хочется ни открывать, ни хранить, высвобождаются в удивительной нежности. Они становятся друг для друга мостом света, в конце которого друг друга ждут, и оба это знают, там у них назначено свидание с самого начала. Каждый преодолевает путь к другому по этому тайному мосту из перьев, и их шаги постепенно сливаются с их существом, которое чувствует приближение опасности. Они становятся наконец тем, чем хотят быть, и знают это – не друг для друга, но навсегда.

Прошло четыре месяца. С каждой неделей Чао чуть больше делится с Инес своей жизнью, цитирует пассажи из фильмов, которые знает наизусть, часто вспоминает Шушу и пельмени, которые готовил Йейе. Французский язык как рукой снимает его сдержанность, впервые он осмеливается рассказать о том, что ему нравится или не нравится, чего он боится или стыдится. Она, улыбаясь, отвечает, что дает ему за те же деньги не только психоанализ, но и трансфер и диван.

Видя, как Чао входит в кафе и движется в ее направлении, задевая разделяющие их стулья и столики, Инес чувствует в эту самую минуту легкое жжение внизу живота. Пульсирующее изнутри лоно мерным биением вводит ее в ритм желания с металлическим привкусом, которое она приручает с некоторой опаской. На каждом свидании она смотрит на часы, отсчитывая время, оставшееся до того момента, когда они поднимутся в квартиру и посвятят себя слиянию. Зачастую Чао удерживает ее, через раз он говорит:

– Давай не пойдем в квартиру, лучше прогуляемся и посмотрим на воду – есть десять тысяч способов любить друг друга.

Она соглашается, и они оказываются вдвоем на набережной Сены или на улице, плывут, прогуливаясь, и музыка их шагов похожа