* * *

Я лежу дома, в кровати. Я еще маленькая ― мне, наверное, лет пять или шесть. Мама выключает свет, и я громко, очень громко кричу. Кричу от ужаса.

«Свет! Мама, оставь свет!»

«Нет, Лола. Ты не можешь спать со светом, он слишком яркий. Тише, брата разбудишь».

«Мне страшно. Папа может прийти навестить меня».

«Мы уже говорили об этом. Папа больше не придет. Он на небесах. Забудь об этом. Спи».

«Он может прийти с небес, мама. Как ангел. Я боюсь».

«Поверь, Лолочка, твой папа никогда не стал бы тебя пугать, ни в образе ангела, ни в каком-то другом. Он так тебя любил!»

«В этом и дело, мама. Он скучает. Оставь свет».

Мама глубоко вздыхает и выходит из комнаты. Выходит и оставляет свет включенным. Я крепко обнимаю Афонсу и начинаю читать что-то вроде молитвы.

«Папа, тебе не обязательно приходить ко мне. Здесь все в порядке. Пожалуйста, не приходи. Все в порядке».

* * *

Я прекращаю движение, но при этом остаюсь под водой ― я испытываю жалость к той маленькой испуганной девочке, которой я когда-то была. Пытаясь разобраться в своем воспоминании, я подплываю к бортику и начинаю плакать. Мне нужно плакать. Я чувствую в горле огромный ком. Это даже не ком, а железный шар, который почти не дает мне дышать.

Я поднимаю голову из воды и вижу, что некоторые девочки из команды уже здесь. Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я начала плавать своим дерганым баттерфляем и пережила еще одно воспоминание о «счастливом детстве». Когда это происходит со мной, я словно теряю чувство реальности. У края бассейна стоит Мариана.

– Тренировки сегодня не будет.

– Откуда ты знаешь?

– В раздевалке была записка от Эрику. У него плохо с желудком. Просит нас прийти завтра.

Я чувствую облегчение. Сильное облегчение. А девочки из команды ― нет. На лице Марианы нескрываемое беспокойство.

– Разве это не странно? Эрику не пропускал тренировки, даже когда болел свинкой. Как получилось, что сейчас, перед самым финалом Региональных игр, он отменил тренировку из-за проблем с желудком?

Честно говоря, я не очень переживаю. Я просто чувствую облегчение, потому что моя проблема откладывается на потом. Я уже не плачу, и железный ком в горле постепенно рассасывается. К нам подходит Ана Кристина, девочка с длинными светлыми волосами без секущихся кончиков.

– Да, это действительно странно. Он что, пришел в клуб с больным желудком? Почему он не позвонил? Почему не попросил Розу провести тренировку? Мы могли бы и сами потренироваться.

Я уже вылезла из бассейна и надеваю халат.

– На сегодня все. Но завтра мы снова сюда придем.

Я оставляю своих подруг по команде, надеваю толстовку прямо поверх мокрого купальника и бегу домой. По дороге вспоминаю, что у меня почти закончилась еда, и захожу в магазин к сеньору Фасоли. Мне нужно экономить и думать, что я покупаю, иначе деньги закончатся, и мне придется рассказать маме правду. Или всем остальным. Я продолжаю думать об этом, пока стою в очереди на кассу. Так или иначе, выходит, что я все время кому-то вру. То одним, то другим. В очереди много народу, потому что сеньор Фасоль продает свежий хлеб, который сам же печет. Это так необычно: этот человек называет себя сеньор Фасоль и умеет печь хлеб. Подходит моя очередь, но я витаю в облаках. Меня возвращает к реальности знакомый голос:

– Вот теперь мой день точно начался.

Габриэль уже стоит за кассой, хотя обычно он не приходит на работу так рано. Он улыбается ― вы уже знаете, как действует на меня его улыбка, ― и объясняет свое присутствие здесь:

– Сеньор Фасоль уехал в Салту-Пекену за мукой.

Я смотрю ему прямо в глаза. Габриэль тихо произносит:

– Ты прощаешь меня за вчерашнее? Иногда я не могу сдержаться. Это эффект Лолы.

Меня озадачивает его фраза про эффект Лолы, как будто в нашем возрасте невозможно себя контролировать. Но я киваю. Не хочу задерживать очередь и быстро ухожу со свежим хлебом.

Больше я ничего не купила ― буду есть один хлеб, чтобы сэкономить деньги. Габриэль окликает меня из-за кассы:

– Вечером загляну к тебе. И вытащу тебя из дома любой ценой!

Я пришла домой, поела хлеба, но не могла усидеть на месте. Слишком много всего происходило в моей жизни и в моей голове. Столько вранья. Столько воспоминаний и желание плакать. Поэтому я пошла к Зорайде, мы засели в ее комнате и много смеялись. Было хорошо. Нет, было и правда здорово. Во-первых, потому, что скоро обед, и я буду есть настоящую еду, приготовленную «первым джентльменом». Во-вторых, потому, что у моей подруги потрясающая комната. Она не похожа на среднестатистическую спальню подростка, какие мы видим в фильмах: неубранная, с кучей плакатов, пробковых досок с фотографиями, рюкзаков и кроссовок на полу. Жилище подруги совсем не такое. Все стены она оформила сама. Разрисовала, исписала, обклеила. Там есть фразы, воспоминания, слова, детали одежды. Это почти как дневник, полный впечатлений, только на стенах. Я даже нашла нарисованную ею карту Салту-Бониту ― с маленькой лошадкой, которую похищают инопланетяне на лужайке в Космопорту! Зорайде спит на высокой кровати, вроде двухъярусной, но внизу не вторая кровать, а место с подушками и книгами. На дверце шкафа есть отметки, которые ее родители делали по мере того, как она росла. А росла она быстро. Кажется, я еще не упоминала о том, что моя подруга высокая. Очень высокая.

Мы без умолку смеемся, потому что разыгрываем людей по телефону. Хотя наши шутки не такие уж смешные. Люди подходят к телефону, мы издаем разные непонятные звуки, а потом вешаем трубку и смеемся, как ненормальные. Смеемся мы до сих пор. Это глупо, я знаю. Но мы же подростки, которым нечем заняться на каникулах, ― вы же знаете, как это бывает.

Заблудший пес

Мы лежим на одеяле на лужайке в Космопорту. Ночное небо как никогда похоже на звездный ковер. Я все пытаюсь сосчитать звезды, чтобы отвлечься от мыслей, которые не дают мне покоя. Но, кажется, Габриэля беспокоит мое молчание.

– Если молчать, мы проведем так всю ночь.

– Так ― это как?

– Вот так, без слов.