Валера говорил медленно. И при этом тяжело дышал.

Конечно. Признаться в том, что он изменник, предатель, человек, живший двумя жизнями, с двумя женщинами, которые никогда не пересекались, но при этом одна всегда знала о наличии другой, неприятно. Но теперь и другая знает, теперь равновесие восстановлено.

— Если бы, может быть, была какая-то другая женщина. Которая знаешь на один раз, я бы даже не заикнулся о такой проблеме, но я встретил Аду. И у нас с ней все серьёзно.

Какая она?

По-кукольному миловидная, молодая, игривая?

Зачем мне эта информация? Это верно первые признаки сумасшествия в голову лезли.

Я вышла из гардеробной. Опустилась на постель.

У него с любовницей все серьёзно. А со мной двадцать пять лет, видимо, шутка была. Надо будет зааплодировать в зале суда и рассмеяться. Хорошая шутка, выдержанная, пускай и затянутая на четверть века.

— Ты сейчас должна сказать что-то в тему: как ты мог, ты меня предал… — решил побалагурить Валера.

Я смотрела остекленевшим взглядом в стену, о каком предательстве могло сейчас идти речь, когда я испытывала чувства намного страшнее. Я испытывала, что мне небо на голову рухнуло, раздавило, расплющило кости, превратило их в труху.

— Прости, что не доставлю тебе такого удовольствия, — произнесла сквозь зубы, понимая, что сарказм это единственная защита. — А ты должен сейчас что-то сказать подобающее моменту о том, что развод будем проводить по такому-то принципу, детям, скажем об этом вместе.

Валера дёрнул подбородком.

— Я не собираюсь это обсуждать с детьми. Я не собираюсь вдаваться в какие-либо подробности, просто всем стоит принять тот факт, что у меня другая, я с ней хочу быть.

А вот сейчас обида и боль проснулись. Развернулись в душе.

Видимо, что-то заставило меня провести хронологию событий.

— Пару лет, говоришь? — Я шмыгнула носом и провела дрожащей рукой по лицу. — Пару лет... Это же в тот момент, когда мне поставили онкологию, правильно?

Глава 2

Глава 2

Я опустила глаза и захотела спрятать лицо в ладонях.

Черт возьми, если бы кто-то мне тогда сказал, когда я сидела на кушетке в онкодиспансере, ожидая своих анализов, что в это время мой муж проводит ночи со своей…Сколько ей там было лет? Может, тридцать первой весной… Я бы, наверное, не вышла оттуда, и почему-то сейчас пришла мысль о том, что она его невозможно ревнует, и поэтому он сделал выбор, потому что я-то ни о чем не знала. Я не могла его подтолкнуть к этому выбору, значит, к выбору толкала она, и невозможно ревновала.

— Мария, — выдохнул Валера, поворачивая ко мне голову. — Ты сейчас не накручивай, ладно? Несуществующих грехов на меня не навешивай.

— Не навешиваю. Мне просто любопытно. Когда я лежала, ожидая результатов биопсии ты в её постели грелся, так?

Валера стиснул челюсти. Так, что скулы заострились. Подбородок стал настолько чётким, как будто бы не живой человек, а статуя передо мной.

— А ещё вот скажи, там уже все, наверное, так серьёзно, что тебе и выбора, наверное, не оставили?

— Марусь, ты обиду чувствуешь? Я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Обиду чувствуешь, когда случайно наступили на ногу и не извинились. Сейчас это не обида, предательство в браке это не обида…

И в это же время глупые мысли о том, что они могли ездить друг к другу с разных концов города, встречаться в одной какой-то квартирке, которую наверняка снимал Валера, чтобы в тайне от меня они играли в партизанов и разведчиков, боясь того, что узнает одна женщина, наверное, несчастная. Ведь счастливой не оказалась бы на моём месте, правильно?

— Марусь, если ты хочешь разругаться, я помешать тебе не смогу.

— Я не хочу ругаться. — Выдохнув, прошла мимо Валеры и, вытащив стойку из ниши гардеробной, полезла наверх, мстительно выбрала чемодан, что похуже.

Двадцать пять лет брака, все общее. Дурацкое ощущение того, что ты себе не принадлежишь, ты принадлежишь «нам», мне и ему, поэтому чемоданы выбираешь не какие-то девчачьи, бежевые с лейблами модных домов, а унисекс, чтобы ему было комфортно и тебе.

Двадцать пять лет это когда не стесняешься сказать о том, что мне больно, мне плохо.

Двадцать пять лет это когда он стоит за спиной, пока ты блюёшь возле унитаза. И кажется, что это настолько романтичный момент, что он так поддерживает, и не догадываешься даже, что, возможно, через много лет окажется, что именно этот случай и толкнул его на измену, на постель с другой.

— Твоя задача с Адой была ведь не оказаться застуканными мной. — Я усмехнулась, пряча за этой усмешкой слезы, скинула чемодан и спустилась вниз. — Где ты с ней был? Давай выкатывай мне все явки, пароли. На чужих дачах развлекались у наших общих друзей, да? А потом приезжал домой ко мне, потому что ровно в десять надо было оказаться на пороге?

Я говорила, а самой плохо становилось от каждого слова.

Валера багровел, злился.

— Я хотел уйти по-человечески. Я не хотел, чтобы ты сейчас стояла и была в состоянии близком к истерике…

— Да, поэтому просто взял и признался в измене, которая длится несколько лет, которая, вероятно, началась с моей… с моей болезни.

Если бы мне кто-то тогда сказал что через обследований выяснится, что у меня просто низкий болевой порог и даже небольшие изменения в структуре ткани груди я ощущала подтягивающими болями. Я бы выдохнула, но на тот момент я так боялась, что сходила с ума.

Ошибка, конечно, фатальная, что двадцать пять лет я любила искренне, сильно, беззаветно одного человека, что я не знала никого другого, никогда ко мне не притрагивался другой мужчина, никогда я не обращала своего внимания ни на кого, кроме мужа.

Глупая.

Глупая, несчастная старая жена, которая осталась у разбитого корыта, в то время как у мужа начиналась новая жизнь с юной, тонкой, звонкой девицей.

Я тряхнула головой.

— На сколько она меня младше?

Валера стиснул челюсти.

— Лет на десять, двенадцать, да? —