Но тело не слушает доводы разума, оно тупо хочет жрать. И с каждой минутой, голод становится все невыносимее. Пойду поем…

Просто что-нибудь маленькое.

Просто погрызу кусочек сыра и фрукты.

Лежу ещё несколько минут, сжимая кулаки, сопротивляясь голоду, но он, зараза, никак не отступает. И наконец я сдаюсь, резко встав с кровати. Босые ноги касаются прохладного пола и вот я уже оказываюсь на кухне, рядом с комплементарной корзиной экзотических фруктов и швейцарского шоколада. Я знаю…знаю это всем своим телом, своей кожей, каждой клеткой, которая помнит этот вкус, что если я возьму эту коробку, то не смогу остановиться. И всё равно протягиваю руку.

Беру коробку и запах восхитительного шоколада ударяет в нос: тёплый, горький, ванильный, знакомый настолько, что от него перехватывает горло. Первый кусочек тает на языке медленно, я специально растягиваю удовольствие, а текстура шоколада такая нежная, кремовая, что кажется, она растворяется не во рту, а где-то глубже.

Беру второй кусочек, третий…

Четвёртый.

И я начинаю есть быстрее: не жадно, не грубо, а так, как едят те, кто пытается заполнить что-то внутри себя, что-то огромное и пустое, как колодец без дна, и понимают, что еда не заполнит, но хотя бы на несколько секунд – на несколько коротких, драгоценных секунд, пустота отступает.

Пятый кусочек, шестой…

И вот рука тянется к коробке уже не за наслаждением, а за чем-то другим. За ощущением наполненности, за тем ощущением, что внутри есть хоть что-то, кроме пустоты и стыда и этих проклятых слов, которые бегут по кругу в голове.

И я ем без конца, стоя перед открытым холодильником, в одних трусах и топе, подчеркивающим раздутый живот. Шоколад уже не тает, он просто есть, его вкус уже не различается: он стал одной большой, размытой, тёплой массой во рту, и крошки осыпаются на пальцы, на подбородок, в уголки губ, и слёзы текут снова. И я не вытираю их, не замечаю, потому что руки мои, черт возьми, заняты. И потому что в этот момент, стоя здесь, с шоколадом на лице и почти пустой коробкой в руках – я перестаю бороться с собой.

Просто на несколько минут.

Просто на эти несколько кусочков.

Просто позволяю себе быть той, кто есть.

Женщиной, которая сломалась.

Которая проиграла и очень боится.

Которая не сильная и устала быть в опасности.

И которая ест шоколад в темноте, потому что это единственное, что у неё осталось.

А когда коробка почти пуста и я смотрю на свои руки в шоколаде, на свои губы в патоке, на почти пустую золотистую коробку, и внутри поднимается то, что приходит всегда после зажора: медленно, неизбежно, тяжело, как камень, который падает в воду и тянет на дно.

Я больше не ем, а просто плачу.

Плачу не от боли.

Плачу от стыда.

От ненависти к себе.

Так, Мия иди спать. Просто иди спать…а может вызвать рвоту? Слава Богу, моего зажора никто не увидел.

И в этот момент я вдруг слышу слабый, едва уловимый звук…поворачиваю голову, и смотрю в сторону стеклянных дверей, ведущих на террасу. Оказывается, они раздвинуты почти полностью, хотя уверена, что были закрыты, когда я уходила спать. Через этот широкий проём влетает ночной воздух: солёный, прохладный, с запахом моря – и серебряный лунный свет, который ложится на паркет широкой неровной полосой.

И в этой полосе света стоит он.

Дэймос.

Абсолютно голый, мать его.

Время останавливается или мне так кажется. Потому что в этот момент всё вокруг замирает: и тишина, и лунный свет, и даже воздух, влетающий с моря, остаётся только он. Широкоплечий и высокий мужчина стоит в проёме двери, а капли воды соблазнительно стекает по его горячему телу. По плечам, по груди, по животу…медленно, ленивo, как будто даже вода не торопится покидать свое восхитительное пристанище.

Его волосы мокрые, слегка слипшиеся и отброшены назад, и от этого его лицо с резкими скулами кажется еще более выразительным и скульптурным. Он только что купался в бассейне на террасе, и не удосужился завернуться в полотенце. Или не захотел…

И вообще…какого черта Дэймос тут делает? Я просила отдельные номера.

Я невольно засматриваюсь на его блестящую кожу, широкую грудную клетку: она крепкая, с тёмными соками, и капля воды висит на одном из них, я тупо слежу за ней взглядом, как за чем-то гипнотическим.

Она срывается и стекает вниз, идет по плоскому животу с заметным рельефом, который пульсирует при каждом вздохе. И уходит ниже к бедрам. Узким и крепким, а еще ниже…

Не смотри.

Не смотри.

Смотрю.

И это уже не стыд за свое обжорство.

Это что-то другое. Что-то такое, от чего внутри всё мгновенно нагревается, как будто кто-то плеснул горячей воды мне прямо внутрь. Пустил жар по венам. Быстро отвожу взгляд и чувствую, как пылают щеки.

Пока я отращиваю себе пятую точку швейцарским шоколадом, Дэймос выглядит, как греческий бог. Гребанный Аполлон…хотя нет, ведь Аполлон олицетворяет золото и солнечный свет, лучезарность и день, а Дэймос отожествляет тьму и водные глубины. Как Марс, может быть, с его холодной, беспощадной властью над войной и всем, что рушит и строит одновременно. Или Посейдон…да, скорее Посейдон, который только что вышел из моря, принеся с собой запах соли, холодную воду на коже и ту первобытную, неукротимую силу, перед которой невозможно не склониться.

Он поднимает голову медленно, как будто даже это движение подчинено какой-то внутренней, невидимой мне логике, и наши глаза встречаются – резко, мгновенно, как будто между нами вдруг натянули невидимую нить, и она сжалась так туго, что дышать стало труднее.

Его взгляд замирает на мое лице, кажется, он видит меня в самом дебильном виде, в каком я могла перед ним предстать. Босая обжорка у холодильника, с шоколадом на лице. И что-то во мне мгновенно взрывается – не ярость, не стыд, а что-то среднее между ними, что-то горячее и колючее, оно заставляет слова вырваться раньше, чем я успеваю их остановить.

– Что ты здесь делаешь?! – голос звучит резче, чем хотелось бы, почти обвиняюще. – Ты обещал отдельные номера.

– Купался, – бросает коротко.

– И не подумал предупредить? Написать сообщение…

Он наклоняет голову чуть в сторону, изучает меня. В его глазах что-то мягкое, почти насмешливое.

– Предупредить о чём? Что собираюсь искупаться в бассейне своего номера?

– Моего номера, – поправляю я резко. – И да! Предупредить, что ты… что ты