– Так как? – спрашивает он, и в голосе теперь явно слышится усмешка, заставляющая меня сжать кулаки ещё сильнее.

– Голым! – выпаливаю я, и щёки пылают так, что кажется, на них можно поджарить яйцо.

– Мия, – говорит он тихо, делая шаг вперёд, и лунный свет ложится на его кожу по-новому, серебряными полосами, подчеркивающие каждую линию его тела, каждый изгиб, который я уже успела разглядеть и теперь отчаянно пытаюсь забыть. – Ты злишься на меня за то, что я голый? Или за то, что смотрела на меня так, как смотрела еще неделю назад, до нашей ссоры? Или за то, что я застал тебя в неудобный момент? Не парься, ты можешь быть собой рядом со мной.

– Я не смотрела на тебя, – выдавливаю я, отводя взгляд в сторону.

– Смотрела.

– Не смотрела.

– Врунья, – говорит он, и в голосе столько уверенности, что хочется что-нибудь в него швырнуть. Желательно тяжёлое. – И сейчас стараешься не пялиться.

– Заткнись, – бросаю я, и голос срывается на что-то между смехом и рыданием.

Дэймос наклоняет голову и изучает меня внимательным взором, как будто я какая-то головоломка, которую он пытается решить.

– У тебя шоколад на губах, – говорит он мягче. – И ты стоишь босиком у холодильника. В три часа ночи. Думаешь, я не понимаю, что происходит?

– Я просто обжора, вот что происходит!

Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

– С кем не бывает, – отшучивается Дэймос. – Я буду только рад, если твоя аппетитная жопка станет еще сочнее.

Я лишь возвожу глаза к потолку и цокаю языком в ответ, чтобы продемонстрировать то, что черта с два он так быстро и легко получит доступ к моему телу.

– Так почему ты съела огромную коробку шоколада, Ми?

– Какая тебе разница?! – голос взлетает выше, чем хотелось бы. – Это моё дело! Моё! Не твоё!

– Почему, Мия? – настаивает он, делая ещё шаг, и теперь он так близко, что я чувствую тепло его тела, запах моря на его коже. – У компульсивных перееданий всегда есть причина.

– Потому что… – начинаю я, но голос ломается. – У меня был тяжелый день. Потому что та журналистка… она сказала… про мой вес… про то, что мне нужно скорректировать фигуру… И потом я прочитала статью… и там тоже… они все думают, что я слишком… что я недостаточно…, – слова выливаются сами, бессвязные, рваные, и я не могу их остановить, как не могу остановить слёзы, скатывающиеся по щекам.

– И я просто… я не могла… я не знала, что делать, – говорю я сквозь всхлипы, закрывая лицо руками, потому что не хочу, чтобы он видел меня такой. Слабой. Истеричной. Жалкой. – И я пошла к холодильнику, потому что это единственное, что… что помогает… когда так больно…

И я стою с закрытым лицом, плачу в ладони, и мне так стыдно, что хочется провалиться сквозь пол.

Потом чувствую его руки на своих плечах, такие теплые и сильные. Они осторожно обхватывают мои запястья, почти нежно, и медленно отводят мои ладони от лица.

– Смотри на меня, – говорит Дэймос тихо.

– Нет.

– Мия. Смотри на меня.

Поднимаю взгляд сквозь слёзы, сквозь стыд, сквозь всё это проклятое месиво эмоций, бушующее внутри.

И вижу его лицо без насмешки, там только серьезность и что-то еще: мягкое, почти нежное.

– Та журналистка – идиотка, – говорит Дэйм просто. – И те, кто пишут статьи – тоже идиоты. И если ты хочешь, я могу разорить их всех к чёртовой матери. Скажи слово и завтра у них не будет работы.

– Ты не можешь просто… разорить журналистов…

– Могу, – говорит он уверенно. – И сделаю. Если ты попросишь.

– Дэймос…

– Но знаешь, что я хочу сделать прямо сейчас? – перебивает он, и большие пальцы вытирают слёзы с моих щёк – медленно, осторожно, как будто я сделана из фарфора. – Хочу показать тебе кое-что.

– Что? – шепчу я.

Он не отвечает, просто протягивает мне руку.

– Доверься мне снова, – говорит он тихо, и в голосе столько уверенности, что хочется поверить. – Я не причиню тебе боли, обещаю.

Я кладу свою руку в его, мужские пальцы смыкаются вокруг моих – так крепко, тепло и властно. Дэймос ведёт меня через гостиную, где лунный свет ложится серебряными квадратами на пол, к большому зеркалу в золочёной раме у дальней стены. Форд останавливается позади меня, его властные руки ложатся на мои плечи, словно печать.

– Смотри, – говорит он, и голос звучит прямо у моего уха, тихий и глубокий. – Смотри на себя.

Поднимаю взгляд и вижу нас в зеркале: мы, блядь, не пара.

Меня, жирную истеричку, и его – высокого, широкоплечего, голого, стоящего позади меня, как стена. Как нечто непоколебимое.

– Ми, я знаю, что облажался. Знаю, что причинил тебе боль. Но мы не можем и дальше разрушать друг друга. Я выбрал тебя, и мне плевать, что о тебе говорят, малышка. Хочешь, скажу тебе, что я вижу?

Дэймос

Смотрю на наше отражение: она такая красивая, что мне больно. В груди печет, а сердце периодически делает сальто. Я замечаю неуверенность в её глазах и вижу, как она отворачивается от зеркала.

– Смотри на себя, малышка, – говорю тихо. – Посмотри, какая ты красивая.

Она качает головой, пытается отвернуться, но я мягко разворачиваю её лицо обратно.

– Посмотри, Мия. Пожалуйста.

Она поднимает взгляд, и я вижу боль в её глазах.

– Я вижу эти лишние килограммы. Вижу складки, все несовершенства, – ноет она. – Вижу, что я просто обжора, которая не умеет держать рот закрытым.

– Мы похожи. Я тоже не смог бы остановиться, если бы начал есть шоколад…с твоих губ. И я не про те, что на твоём лице, – добавляю я тихо, проводя большим пальцем по её нижней губе, слегка размазывая шоколад, оставляя тёмный след на коже.

Мия краснеет мгновенно, от шеи до самых ушей, и я вижу, как её глаза расширяются, когда она осознаёт мой намёк.

А я вспоминаю тот самый вкус, от которого я потерял голову в первый раз и с тех пор не могу забыть. Солёный и сладкий одновременно, он заставляет язык гореть и возвращаться снова и снова. Вкус, который нельзя описать словами, но который запоминается на уровне инстинктов.

Вспоминаю, как она выгибалась подо мной, когда я прижимался губами к её киске, как её бёдра дрожали, когда я раздвигал их шире, как её руки вцеплялись в простыни, когда я проводил языком от самого низа до клитора, медленно, методично, наслаждаясь