«Можно?»

Я кивнула.

Не словами. Не жестом.

Просто… прижала ладонь к его щеке.

Я чувствовала внутри желание. Сильное. Жгучее. Такое, что словами не передать.

Я вспомнила, когда у меня в последний раз была близость. Вспомнила то, что было три месяца назад.

Если бы это было кино для взрослых, то его бы никто не купил, а режиссера закидали бы помидорами.

Вспомнила, как принц вошел сначала в комнату, а потом в меня. Чуть ли не с фанфарами и глашатаем: «Супружеский долг! Исполняется законным принцем и принцессой! Исключительно с целью деторождения! Тадам!». При этом выражение лица у него было: «Как видишь, меня заставили!». И после этого я чувствовала себя такой грязной, такой отвратительной, как использованная салфетка. Мне хотелось отмыться от этого и забыть навсегда.

Но тут все было иначе…

Аверил не бросил меня на кровать, как герой дешёвого романа.

Он не сорвал с меня платье, как победитель.

Он… развязал ленты фартука.

Медленно. Почти благоговейно.

Как будто каждый жест — это обещание, которое он даёт себе:

«Я не причиню тебе боли. Ни физической. Ни душевной».

И это почему-то было настолько возбуждающим, что мне казалось, я буду стонать от каждого его прикосновения.

Его пальцы касались моей кожи — не как собственника, а как того, кто впервые прикасается к чему-то хрупкому, драгоценному, что легко разбить. К сокровищу, которое он страстно желает.

Я дрожала.

Но не от страха.

От того, что наконец-то позволила себе быть женщиной.

А когда его рука легла на мою грудь, я поняла: он не хочет взять. Как победитель. Он хочет другого… Он хочет соблазнить, свести с ума, заставить забыть обо всем на свете…

А соблазнять он умел. Только в самых смелых мечтах можно представить мужчину, который вместо грубого: «Ты моя! Вот тебе доказательство „моейности“!» уже полчаса нежностью, прикосновениями и поцелуями заставлял меня то умирать в его руках, то оживать снова от прикосновения его губ к своим губам. И это он еще в штанах!

— Что ты со мной делаешь? — шептала я, чувствуя, как он прижимается ко мне телом, скользя руками по моей коже и целуя мою шею.

— Надо по-другому? — услышала я шепот. — А если я хочу именно так?

Так и хотелось сказать, что хоть я и отлично выгляжу для своих сорока с хвостиком, но я могу смело сказать мужчине, что пока у него на меня поднимается содержимое штанов, у меня на него поднимается… давление.

И только на исходе получаса этой сладкой пытки я почувствовала, что больше у меня нет сил сопротивляться. Даже морально. Не говоря уж физически.

Когда всё закончилось, он не отстранился.

Не встал.

Не сказал «это было прекрасно» и не ушёл.

Он просто обнял меня.

Прижал к себе так, будто боится, что я исчезну.

А я прижала лицо к его груди — и впервые за двадцать лет не чувствовала себя одинокой.

Он поднял мой подбородок. Заставил посмотреть.

— Я жалею только об одном, — сказал он тихо. —

Что не нашёл тебя раньше.

Я улыбнулась.

Сквозь слёзы.

Сквозь боль.

Сквозь надежду.

И в этот момент я поняла: любовь — это не когда тебя спасают.

Любовь — это когда тебя видят.

Целой. Сломанной. Настоящей.

И всё равно остаются.

Он уснул первым — с рукой, обвившей мою талию. А я лежала, глядя в темноту, и думала: «Может, не все драконы сжигают… Некоторые — учат нас дышать».

Глава 63

Утро пришло тихо — не с пением птиц и не с золотым сиянием, а с прохладной дымкой и мягким шорохом листьев возле фургона. Воздух был свеж, как выстиранное бельё, и пах осенью — чуть горькой, чуть сладкой, как память о том, что уже не вернётся.

Генерал проснулся первым. Я почувствовала это до того, как открыла глаза: лёгкое движение одеяла, тёплое дыхание у виска, рука, что всё ещё лежала на моей талии, будто боялась, что я исчезну, едва он отпустит.

— Надеюсь, ты не собираешься сбежать? — спросил он тихо, почти шёпотом.

Я не ответила сразу. Вместо этого повернулась к нему лицом, запоминая каждую черту: шрам над бровью, тень усталости под глазами, лёгкую щетину на подбородке. Он выглядел не как генерал, не как дракон, а как человек, который позволил себе быть уязвимым — хоть на миг.

— От тебя? — усмехнулась я. — Нет… Просто в город съезжу… И всё… Надо муки купить, яиц и так, по мелочи…

Мы молчали, пока солнце не коснулось края фургона. Потом он встал, натянул мундир, поправил плащ — тот самый, что я всё ещё хранила под подушкой, как талисман.

— Ты вернешься? — сказал он уже у двери. — Солдаты уже спрашивают, будет ли «блин-сюрприз» с яблоками.

— Обязательно, — соврала я.

Честно сказать, я еще ничего не решила. Но теперь я грустила по тем беззаботным дням, с которых началась моя свобода. Столько планов, столько идей, столько вдохновения! И никаких нервов.

А я ведь знала, что со мной будет, когда меня найдут.

Ничего хорошего!

Сначала со мной мило побеседуют, чтобы узнать, беременна я или нет. Как только придворный маг скажет, что я не беременна, мне предложат кружечку чая. Ее поставят на стол, закроют дверь и приставят стражу. И дверь не откроется, пока не послышатся предсмертные стоны и крики. Потом всё спишут на слабое здоровье, объявят торжественную панихиду и выделят место в уголке фамильного склепа. Улицы будут посыпать лепестками роз, меня покатают по городу, чтобы каждый горожанин лично смог проститься со мной. И наконец-то отвезут в фамильную усыпальницу, где, пока я смотрела на кружку и вспоминала лучшие моменты своей жизни, зная, что в кружке — яд, усердный резчик уже вырезал даты моей скромной жизни.

Бррр!

Не стоит думать об этом! Особенно, в такой чудесный день!

Генерал поцелвал меня на прощание и ушёл. Я смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в утреннем тумане. И только тогда позволила себе выдохнуть.

Но покой длился недолго.

К полудню дорога загудела — не солдатскими шагами, не крестьянскими телегами, а тяжёлым, мерным стуком копыт. Я выглянула из-за дерева, и сердце замерло.

Белая карета с позолотой остановилась точно там, где стояла в прошлый раз. Там, где король впервые заговорил о слухе. Там, где я впервые поняла: моя месть работает.

Лакей распахнул дверцу. Король вышел один. Без свиты. Без охраны. Только в чёрном