И в этом молчаливом равнодушии его уверенность дрогнула. Высокомерие, лишённое подпитки, дало трещину. Спокойствие оказалось самой горькой для него пилюлей.

А подбором масок теперь пусть занимается Ванесса.

— Ты поразительно спокойна, Эмилия, — протянул он, вглядываясь в моё лицо. — Почти равнодушна. Неужели так просто отпустила?

Терпение лопнуло. Как мыльный пузырь — только внутри был не воздух, а ядовитый газ. Я подняла на теперь уже бывшего мужа глаза, и выплюнула всё, что копилось в груди месяцами:

— Что, Альдориан? Хотел увидеть, как я рыдаю у твоих ног? Убедиться, что твой «великодушный подарок» разбил мне сердце? Доказать себе, что ты всё ещё можешь сделать мне больно?

Он откинулся в кресле. И на губах его мелькнуло… удовлетворение.

— А я уж подумал, ты прошла обряд заморозки…

Взяла на заметку. Хорошая идея — если уж мне самой не удастся вскоре забыть все печали.

— Думать тебе вредно, Альдориан, — отрезала я, поднимаясь. Голос дрожал, но я выпрямила спину. — Дом в Асмире? Принимаю. Считай — компенсация выплачена. Твою помощь в будущем — благодарно отклоняю. Навсегда. Я… как-нибудь справлюсь сама.

— Да ты что, сама⁈ Не смеши, — резко бросил он. — С твоими травяными сборами и простенькими зельями…

— Не твоя забота, Альдориан, — перебила я, уже отворачиваясь.

Спрятала свиток в дорожную сумку. Затем вышла. Не оглядываясь.

Оставила позади роскошный кабинет, пропитанный дорогими духами и навязчивой магией.

У служебных ворот меня ждала старая повозка, запряжённая усталой клячей. Забытая Тропа, уводящая в самую глушь королевства, к полуразвалившемуся дому в Асмире, казалась единственно верным направлением.

В путь.

Когда столичные шпили окончательно скрылись за холмами, внутри меня что-то треснуло. Слёзы хлынули неожиданно — горячие, солёные, безудержные. Беззвучный, нескончаемый поток. Печаль. Усталость. Унижение от его снисходительности. Всё, что так долго копилось внутри, наконец прорвало плотину.

Возврата больше не было. Ни к нему. Ни к той призрачной жизни, которую я так упорно называла своей.

Осталась только всепоглощающая пустота.

И одно-единственное, обжигающее желание — исчезнуть.

* * *

Дорога казалась бесконечной. Старая кляча еле тащила повозку, а я сидела, сжавшись в комок, ощущая каждый ухаб всем своим израненным существом. Глаза высохли и воспалились, слёзы, казалось, выжгли всё внутри за долгие часы пути. Осталась только тягучая, всепоглощающая пустота и желание одного — раствориться в тишине этого забытого богом уголка.

Когда повозка остановилась у покосившегося забора, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные персиковые и лиловые тона. Я медленно выпрямилась, оглядываясь.

«Сарай» Альдориана… Деревянный, одноэтажный, он и вправду больше походил на сарай. Краска давно облупилась, обнажив серое, потрескавшееся дерево. Окна помутнели, некоторые стёкла отсутствовали, заменённые грубыми досками. Крыша местами просела. Заросли крапивы и лопухов в человеческий рост окружали дом, словно стена забвения. Моё пристанище. Конец пути… или только начало?

Но природа вокруг… Только теперь я стряхнула оцепенение и ахнула.

Виды заставили позабыть о дыхании. За соседним домом, за густой листвой, мерцала полоска реки, отражая последние лучи солнца. Расплавленное золото, не иначе! А над водой и камышами, в сгущающихся сумерках, один за другим зажглись сотни крошечных огоньков. Они танцевали в воздухе — нежно-голубые, зеленоватые, жемчужные. Огромное облако светлячков, таких ярких и многочисленных, каких я никогда не видела. Это было волшебно, нереально. Я решила — завтра, обязательно схожу к реке, разведаю, что за чудеса здесь творятся.

А что это там поблёскивает у соседнего дома? Присмотрелась. Сад. И какой!

Серебристо-белые листья, тонкие и изящные, как паутина из лунного света, переливались в угасающих лучах солнца всеми оттенками перламутра. А на ветвях… на ветвях висели плоды. Одни ярко-красные, с инеем, другие совершенно прозрачные, будто выточенные из чистейшего горного хрусталя. Они ловили последний свет, вспыхивая изнутри холодным, бриллиантовым сиянием. Ледяные яблочки! Я читала о них в старинных фолиантах, слышала шепотки в коридорах академии — редчайшие магические плоды, растущие лишь в местах мощного слияния природных энергий. Видеть их воочию… Это было потрясающе, невероятно. Такая хрупкая, леденящая красота, заставляла сердце сжиматься от немого восторга.

Возничий, угрюмый мужичок, не проронивший за весь путь ни слова, молча сгрузил мои нехитрые пожитки — сундучок с одеждой и книгами, сумку с травами и склянками — прямо на крыльцо. Дверь моего нового жилища была заперта, но ключ Альдориан вручил вместе со свитком. Я открыла. Пахнуло сыростью и пылью.

— Ждать? — буркнул возничий, глядя на соседний дом, где свет в окнах не горел, а входная дверь… была приоткрыта. Это насторожило. Почему открыта?

— Нет, спасибо, — ответила я. — Мне… тут разобраться нужно. Вы свободны.

Он лишь кивнул, развернул повозку и направился обратно к дороге, наверное, в город искать ночлег и новую работу.

Я осталась одна. Совершенно одна.

Войдя внутрь, чуть не задохнулась. Маленькая прихожая вела в единственную комнату, служившую, видимо, и кухней, и гостиной, и спальней. Грубо сколоченный стол, пара шатких табуреток, камин, забитый старым пеплом. В углу — узкая деревянная кровать с торчащими пружинами, матрас на ней был серым и явно грязным, покрытым пятнами непонятного происхождения. Пыль лежала толстым слоем на всех поверхностях, паутина висела в углах тяжелыми саванами. Под ногами скрипел пол.

Ну здравствуй, мой холодный, неуютный дворец!

Живот предательски заурчал. Еды не было. Совсем. Завтра придется идти в город, чтобы купить продуктов и мелочи для дома. А может, и чего покрупнее.

Мысль о любопытных взглядах вызывала тошноту. Но выбора не было.

Я нашла в сундуке относительно чистое шерстяное покрывало — подарок матери Альдориана, и расстелила его прямо грязном матрасе. Сегодня сплю так.

Сняла корсет, платье, осталась в нижней юбке и рубашке. Усталость валила с ног. Я села на покрывало, поджав колени, и уставилась в единственное незаколоченное окно. Сквозь грязное стекло виднелись первые звезды, зажигающиеся на темнеющем бархате неба. Тишина стояла абсолютная. Лишь изредка доносился едва уловимый, хрустальный звон — ледяные яблоки на ночном ветерке касались друг друга. Такой нежный, чистый звук в этом запустении. Он убаюкивал, как колыбельная.

Я не помнила, как уснула. Проснулась от пронизывающего холода. Рассвет только занимался, окрашивая небо в бледные, водянистые тона. В доме — не теплее, чем на улице. Я продрогла до костей, зубы стучали. Нужно развести огонь, но дров не было. Воды — тоже.

С трудом встав с жуткого ложа, я натянула поверх рубашки самое тёплое платье, какое нашла в своём багаже. В прихожей, к счастью, нашлось старое, ржавое ведро. Выходя на крыльцо, я вдохнула чистый воздух, и мир сразу окрасился