Винсент что-то говорит, его голос гудит низким фоном — про обход соседей, проверку недавних контактов Марго, обычный протокол. Я киваю, а мысли уже бегут вперёд, складывая план.

Во-первых: допросить Рика и посмотреть, вспотеет ли он.

Во-вторых: вытащить Серу с этой работы, не спугнув. Не заставив её почувствовать себя жертвой или мишенью. Я уже вижу, что подачки она не примет. Не поверит в спасение. Мне нужен будет рычаг. Что-то, чего она хочет больше, чем эту работу, больше, чем денег, хотя там она всё равно вряд ли много зарабатывает.

Защитный порыв вспыхивает во мне — жаркий, яростный. Она загадка, завёрнутая в опасность. Лгунья с глазами, в которых живут призраки. И она стоит прямо в зоне поражения.

Я не позволю Рику, или Алому Палачу, прикоснуться к ней.

Миллер снова давится, спотыкаясь по пути к двери. Винсент вздыхает, и в этом звуке тяжёлое презрение к слабости. Я игнорирую их обоих, глядя на молитвенную позу Марго, на её кричащие ногти. Женщина, лишённая голоса, поставленная, раскрашенная. Послание, написанное кровью и дешёвым лаком.

Алый Палач думает, что раскрывает правду. А я вижу лишь ещё одну маску — ту, что носит чудовище, прячущееся за стойкой заправки и похотливыми ухмылками.

Пора её содрать.

ГЛАВА 9

СЕРА

Меня похоронили заживо, и я не чувствовала такого покоя уже много лет.

Земля забивает мне рот, скрипит на зубах. Лёгкие горят, требуя воздуха, которого им не получить. Я упираюсь ладонями в деревянный потолок своего гроба, чувствуя, как занозы входят под ногти, пока я скребу его. Эта боль восхитительна, реальна так, как ничто не было реальным с тех пор, как он отнял у меня всё.

Я должна бы кричать, хотя на глубине двух метров меня всё равно никто не услышит. Но вместо этого мои губы изгибаются в улыбке вокруг земли у меня во рту.

Вот где моё место.

Эта мысль приходит с кристальной ясностью. Здесь, внизу, во тьме, когда земля давит со всех сторон, я именно там, где должна быть. Не охочусь. Не прячусь. Не притворяюсь кем-то, кем не являюсь.

Просто похороненная, ждущая. Просто становлюсь чем-то новым под поверхностью.

Мои ногти отслаиваются, пока я всё яростнее скребу дерево. Кровь смешивается с землёй. Боль всё заостряет — мои мысли, мою цель, мой голод по тому, что будет дальше.

Я просыпаюсь не с судорожным вдохом, а с улыбкой и тонкой плёнкой пота на коже.

В спальне темно, но не так темно, как в моём сне. Простыни влажные, перекрученные вокруг моих ног, как путы. Некоторое время я лежу совершенно неподвижно, позволяя ощущению погребения задержаться в моих мышцах, в моих костях.

А потом я слышу это.

Царапанье, тихое, но настойчивое, как ногти, волочащиеся по старому дереву. Оно доносится снизу, из-за запечатанной двери подвала, которую я до сих пор не открыла.

Я живу в этом доме уже почти неделю, и каждую ночь звуки из подвала становятся всё настойчивее. Иногда это царапанье. Иногда — низкий, ритмичный стук, как сердцебиение. Иногда — шёпот, такой тихий, что я не могу разобрать ни слова.

Теневой Папочка навещает меня почти каждую ночь, его присутствие просачивается сквозь вентиляцию и под двери. Иногда он доводит меня до содрогающихся оргазмов своим холодным прикосновением или очередной винной бутылкой, или моим заряженным пистолетом. В другие разы он просто наблюдает — ещё более тёмное пятно тьмы в углу моей комнаты.

Царапанье становится громче, отчаяннее. А потом внезапно…

СТУК.

Один сильный, намеренный звук, который совершенно точно исходит не из подвала. Он прокатывается эхом по дому, отскакивает от стен и оседает у меня в груди.

Входная дверь. Кто-то стоит у моей входной двери в… я смотрю на часы — 8:17 утра.

Я выскальзываю из кровати и натягиваю свободную футболку, которая едва прикрывает задницу, но трусики найти не могу. Ну и ладно.

Зато я нахожу свой пистолет и беру его с собой.

Царапанье из подвала прекратилось. Весь дом будто затаил дыхание, выжидая.

Я босиком спускаюсь по лестнице, ведя свободной рукой по перилам для равновесия. Стук больше не повторяется.

У входной двери я замираю. В глазок ничего не вижу. Только пустое крыльцо, освещённое восходящим солнцем. Ни одной фигуры, ждущей снаружи.

И всё же я поднимаю пистолет, отпираю дверь и приоткрываю её, напряжённая и готовая в любой момент захлопнуть обратно или начать стрелять, на всякий случай.

Крыльцо и правда пустое.

Хотя нет, не совсем пустое.

На крыльце стоит чёрная бархатная коробка, примерно размером с обувную, перевязанная багровой лентой. Бант идеален, каждая петля симметрична, словно кто-то долго возился, чтобы всё вышло безупречно.

Я оглядываюсь, сканируя линию деревьев, подъездную дорожку, тени под машиной и вдоль улицы. Ничего не шевелится, но кто-то наблюдает. Я в этом уверена.

— Я знаю, что ты всё ещё здесь, — говорю в утреннюю тишину, крепче сжимая пушку.

Ветер усиливается, шурша мёртвыми листьями на крыльце, но не приносит никакого ответа.

Я наклоняюсь и поднимаю коробку. Она легче, чем я ожидала, хотя сама не знаю, чего ожидала. Внутри что-то сдвигается, твёрдый вес перекатывается от одного конца к другому. На мгновение я думаю просто оставить её, закрыть дверь и сделать вид, будто никогда этого не видела.

Но это больше не про меня. Я не бегу от тёмных вещей. Я принимаю их.

Заношу коробку в дом и запираю дверь.

На кухне я кладу пистолет и коробку на столешницу и смотрю на неё. Бархат такой чёрный, что кажется, будто он поглощает солнечный свет, льющийся в окно. Лента — точь-в-точь цвета крови.

Я знаю, что должна быть осторожной. Внутри может быть что угодно — бомба, змея, сибирская язва. Но пальцы зудят развязать этот идеальный бант, поднять крышку и увидеть, что мне доставили так рано утром.

Тяну за один конец ленты, и она легко развязывается, соскальзывая с коробки, как багровый водопад. Крышка поддаётся без усилия, открывая внутри чёрную папиросную бумагу, которая шуршит, пока я отгибаю её.

То, что лежит под ней, крадёт у меня дыхание.

Рука.

Мужская рука, чисто отсечённая по запястье. Бледная, но не восковая, уложенная с какой-то странной