Он смотрит на меня. А потом вздыхает и произносит:

- У тебя хризантемы на трусах.

- Я знаю.

- Ты их везде используешь.

- Они мои любимые.

- Бабушка скажет, что это похоронно.

- Бабушка не увидит мои трусы.

- Хочется верить.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. В кухне тихо - только холодильник гудит на низкой ноте, и далеко внизу шумит ночная Москва.

- Почему ты не спишь? - спрашивает он.

- Потолок белый.

- Что?

- У меня дома на потолке пятно. Я его называю Африкой. Без него не засыпаю.

Он молчит секунду.

- Ты серьезно?

- Абсолютно.

- Тебе нужно пятно на потолке?

- Мне нужна моя привычная обстановка. Пятно - часть ее.

Макс смотрит на меня с выражением, которое я уже начинаю каталогизировать. Это номер три: «я не понимаю, как ты устроена, и это меня беспокоит».

- Хочешь, я что-нибудь нарисую? - спрашивает он.

- В съемной квартире?

- В своей.

- Макс. Нет.

- Тогда не знаю, чем помочь.

- Ничем. Я просто попила воды и иду обратно.

Я подбираю стакан с пола. Ополаскиваю. Ставлю на место. Все это - с максимально возможным достоинством, которого у человека в хризантемных трусах исчезающе мало. Иду к двери.

- Соня.

Останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

- Что.

- Портниха приходит в десять.

- Я помню.

- Наверное она будет расспрашивать…

- Бабуля захочет версии сверить? Логично. Давай придерживаться того, что уже наплели. Свадьба Кати. Мой букет. Арка, которая стояла криво и бокал шампанского на твоем супер-костюме.

- Соня…, - вздыхает.

- Это романтичная история, Макс, - фыркаю. - Флористка и владелец агентства. Случайная встреча, искры, судьба.

- Шампанское на костюм - это искры?

- Конечно. Отличная деталь. И главное - настоящая.

Он смотрит на меня. В янтарном свете, с неуложенными волосами, со стаканом воды в руке - и снова этот уголок губ, который почти, совсем почти приподнялся.

- Иди спать, - говорит он.

- Спокойной ночи, Зацепин.

Я возвращаюсь в спальню. Ложусь. Смотрю в белый потолок.

"Хризантемы, - думает где-то в голове Макс Зацепин. - Похоронно".

Я улыбаюсь в темноту.

Засыпаю.

Глава 7. Молоко, мерки и боевое крещение

Я просто нажала кнопку. Одну. Кнопку.

Ту, на которой нарисована пенка. Ну я так подумала – что это пенка, но если честно, особо не всматривалась. И в ту же секунду кофемашина издала звук, похожий на боевой клич, и выстрелила. Белой белой, горячей, абсолютно безжалостной струей молока.

По столешнице. По стене. По моей футболке. По потолку - как, каким образом, физика, объясните мне?

Я стою и смотрю на это секунду. Потом начинаю орать.

- А-а-а! Выключи! Где выключается! Макс!

Молоко не останавливается. Я бросаюсь к машине, нажимаю все кнопки подряд - молоко меняет направление, теперь оно летит влево, на холодильник. Я нажимаю еще - оно летит вправо.

- Не трогай кнопки!

Макс возникает в дверях. С видом человека, который абсолютно не готов к тому что сейчас происходит у него на кухне. Ни психологически, ни морально. Два шага – и он жмет одну кнопку - ту, которую я почему-то ни разу не тронула. Молоко останавливается.

Тишина. Только со столешницы капает на пол. Кап. Кап. Кап.

- Я же просил, - почти рычит, - Не трогать кофемашину.

- Я просто хотела сделать кофе! - я обвожу рукой кухню. - Вот, сделала.

Он смотрит на меня. На белую каплю у меня на носу. На потолок.

- Людмила Степановна приходит через двадцать минут, - говорит он.

- Я знаю!

- Бабушка сказала встретить ее как полагается.

- Я знаю!!

- Вся кухня в молоке.

- Макс, - говорю я очень спокойно. - Если ты сейчас не прекратишь говорить очевидные вещи, я тебя убью, а труп сдам бабушке. Она найдет, чем меня вознаградить.

- Сейчас принесу тряпку.

Разворачивается.

- И ведро! – ору я ему в спину.

Двадцать минут - это очень мало, когда кухня выглядит как место преступления, где жертва - молоко.

Мы носимся вдвоем: я тру столешницу, Макс отмывает стену, я залезаю на табуретку с тряпкой и тянусь к потолку, табуретка едет, Макс ловит меня за талию - автоматически, не думая - и мы секунду стоим так: я на цыпочках, он держит, оба смотрим на молочное пятно над головой.

- Достала? - спрашивает он.

- Почти, - говорю я.

Голос почему-то получается тише, чем нужно. Он отпускает. Я слезаю. Мы оба делаем вид, что ничего не было, и продолжаем тереть.

В 10:00 ровно звонит домофон.

Я смотрю на кухню. Кухня в целом чистая. Если не смотреть на угол за холодильником. И на плафон лампы. И на мою футболку, которую мне не на что поменять.

- Нормально, - окидывает взглядом.

- Ты врешь.

- Ща футболку дам какую-нибудь...

Людмила Степановна оказывается неожиданностью. Я ожидала - не знаю - копию бабушки. Такой же взгляд-рентген, такую же жемчужную нитку и приговор в конце. Но Людмила Степановна маленькая, круглая, в мягком сером кардигане и с таким лицом, как будто она уже видела все и давно перестала удивляться, но при этом не перестала сочувствовать.

Она входит. Оглядывает меня. Что-то в ее взгляде теплеет.

- Добрый день, Соня, - голос смешливый. - Я Людмила Степановна. Не бойтесь, я не кусаюсь.

- В отличие от некоторых? - вырывается у меня.

Она смотрит на меня секунду. Потом улыбается - быстро, почти незаметно.

- Нина Аркадьевна - человек со своими представлениями о мире, - говорит она дипломатично. - Я шью для нее двадцать лет. Я понимаю, каково это - попасть в ее орбиту.

- Это вы еще мягко сказали.

Макс, стоящий в дверях, делает вид, что изучает собственные руки.

- Ну, - говорит Людмила Степановна, разворачивая сантиметр. - Приступим. Встаньте сюда, руки - вот так.

Она работает быстро и аккуратно, приговаривая что-то себе под нос - цифры, пометки, «хорошая линия плеч», «талия - отлично», «бедра - чудесно, настоящее». Последнее звучит как будто в сравнении с чем-то ненастоящим, но я решаю не уточнять.

- Платье будет простым, - говорит она, записывая. - Нина Аркадьевна хочет кружево, но я вижу вас в чем-то другом. Посмотрим.

- Вы