- Иногда, - она снова улыбается. - Когда я права.

- И часто вы правы?

- Почти всегда. Она просто не всегда это признает сразу.

Я смотрю на Людмилу Степановну с чувством, близким к любви.

- Вам кофе? - спрашиваю я. - Или чай? Бабушка сказала...

- Ничего, спасибо, - говорит она, сматывая сантиметр. - Я ненадолго, у меня еще три примерки до обеда.

Я выдыхаю. Физически. Плечи опускаются, легкие расправляются, где-то внутри отпускает что-то, что сжималось последние полчаса.

Людмила Степановна смотрит на меня. Потом на Макса. Потом снова на меня.

- Вы справитесь, - говорит она тихо. Не про платье. Это явно не про платье.

Собирает сумку. Уходит.

Мы с Максом стоим в коридоре. За окном - обычное московское утро. Серое, спокойное. Во дворе кто-то выгуливает собаку.

- Чай? - говорю я.

- Кофе.

- Кофемашину я больше не трогаю.

- Разумно.

- Научишь?

Он смотрит на меня.

- Потом.

Мы идем на кухню. Он варит кофе - руками, в турке, пока я завариваю свой чай. Садимся. Я грею руки о кружку. Смотрю на него.

- Макс.

- Что.

- Почему ты один?

Он поднимает взгляд.

- В смысле?

- В прямом. Тебе двадцать восемь. Ты... - я обвожу рукой пространство. - Ну, ты. Успешный, умный. Кофе вон умеешь варить в турке. Почему один?

Он молчит. Пьет кофе. Смотрит в окно.

- Занят был, - говорит наконец.

- Макс.

- Что.

- Это отговорка, а не ответ.

Он смотрит на меня. С тем выражением - номер три, «я не понимаю, как ты устроена» - но сейчас в нем что-то еще. Что-то, что он взвешивает, выпускать или нет.

- Мне говорили, - произносит он наконец, - что я умею быть рядом, но не умею быть близко.

- И что ты ответил?

- Что не понимаю разницы.

- А сейчас понимаешь?

Опускает глаза. Морщится.

- Немного, - бурчит.

Это, по всей видимости, очень много - для него. Я киваю. Не давлю. Просто пью чай. Через минуту он говорит:

- Ромашковый?

- Угу.

- Хорошо, что заказал.

Я смотрю на него. Он смотрит в кружку.

- Да, спасибо, - говорю я тихо.

Он пожимает плечом. Одним. Как будто это мелочь. Но кладет руку на стол. Просто так. Ни к чему. Рядом с моей. Я не трогаю. Но и свою не убираю.

В кармане его джинсов вибрирует телефон. Он достает, смотрит на экран. Лицо меняется - становится темнее, как будто кто-то закрыл жалюзи.

- Бабушка, - говорит он.

- Уже?

- Людмила Степановна позвонила ей, как только вышла.

- Серьезно?

- Нет, шучу.

Он берет трубку.

- Да, бабуля. - Пауза. - Да, познакомились. - Пауза длиннее. - В субботу? - Он смотрит на меня. Я делаю большие глаза. - Хорошо. Будем.

Кладет телефон.

- Надо поехать, - говорит он. – Семейный сбор на выходные.

- Оба дня?

- Да.

- Кошмар.

- Без вариантов.

«Интересно, а если я сейчас скажу нет?» - пролетает мысль.

Глава 8. Вся семья - это диагноз

В субботу утром Макс заезжает за мной, и мы грузимся в машину. Я беру: сумку с вещами, кактус - он зацвел, я не оставлю его одного - и коробку печенья, потому что мама всегда говорила: в чужой дом без угощения не ходят.

Макс смотрит на кактус.

- Зачем он?

- Он цветет. Ему нужен свежий воздух и моральная поддержка.

- Это кактус.

- Это живое существо. Грузи.

Кактус едет на заднем сиденье. Макс едет с видом человека, который переосмысляет свои решения. Дорога занимает сорок минут. Первые двадцать мы молчим. Потом Макс говорит:

- Дядя Слава приехал.

- Это хорошо или плохо?

- Зависит от того, с которой по счету рюмки.

- И кузен Дима с женой Леной. Лена - нормальная. Дима будет рассказывать про инвестиции.

- Весь вечер?

- Пока его не остановят.

- А дети?

- Трое. Погодки. Семь, восемь, девять лет.

- Ого!

- Ага...

Я смотрю в окно на мелькающие сосны.

- Макс.

- Что.

- Ты в порядке?

Пауза.

- Да.

- Ты барабанишь пальцем по рулю.

Он убирает руку.

- Просто давно не собирались все вместе, - говорит он ровно.

Я смотрю на него. На этот профиль - закрытый, правильный. На то, как он смотрит на дорогу чуть напряженнее, чем нужно.

"Понятно", - думаю я. И ничего не говорю. Просто включаю радио - негромко, фоном. Он не выключает.

Дом встречает нас шумом еще на подъездной дорожке. Трое детей носятся по саду с воплями, которые, судя по интонации, одновременно означают и радость, и войну. Дядя Слава стоит на крыльце с бокалом и широко разведенными объятиями.

- Максимка! - гремит он. - Наконец-то! И невесту привез, смотри-ка!

Он обнимает Макса так, что тот на секунду исчезает. Потом переключается на меня.

- Соня! - говорит дядя Слава с таким видом, будто мы знакомы сто лет. - Слышал про тебя! Бабуля звонила, говорила - необычная девушка.

- Она именно так и сказала? - уточняю я.

- Ну... - он чуть мнется. - Примерно так.

- Простите, - говорю я, - в каком именно месте «необычная» превращается в «не то, что я ожидала»?

Он смеется - громко, от души.

- Она мне нравится, - сообщает он Максу. - Оставляй.

Дом внутри - другой, чем при первом визите.

Тогда он был музеем. Сейчас он живой: детские куртки на перилах, запах еды из кухни, женский голос (это жена дяди Славы тетя Рита - шепчет Макс) где-то наверху, звон посуды, бубнеж телевизора из гостиной. Бабушка стоит в центре всего этого абсолютно невозмутимо - как капитан на мостике корабля, где команда сошла с ума, но курс выдерживается.

Она смотрит на меня. Я смотрю на нее.

- Соня, - говорит она.

- Нина Аркадьевна, - говорю я. - Мы привезли печенье.

Она смотрит на коробку. Потом на кактус в моих руках.

- Это что?

- Это Вася, - говорю я. - Он цветет. Я не могла оставить его одного.

Бабушка смотрит на Васю. Потом на меня.

- Поставь в теплицу, - говорит она наконец. - Там ему будет хорошо.

Это