Хочется плакать, но, кажется, Вова лучший хозяин из всех, которые у меня были. Хозяин. Да, он мой хозяин. Никто не делает добро просто так.

***

Это было чертовски рискованно, нагло и в каком-то роде даже безбашенно – ввалиться к богатому олигарху, уничтожить его дом и его самого. И да, пожалуй, я немного недооценил людей Крутого. Они абсолютно точно оправдывают свое название “Стая”, потому что их повадки волчьи, они работают слаженно, сгруппированно и без заминки.

Конечно, я буду должен Крутому за помощь и помогу в случае необходимости, но сейчас меня больше заботят Оля и ее судьба.

И вот она вроде спокойно сидит и пьет чай у меня на кухне, да только спокойствием там и не пахнет. Глаза напуганные, дерганая вся, за паспорт держится обеими руками. И этот свитер мой слишком большой для нее, то и дело спадает с плеча.

Нет, я ожидаю всего от Оли: истерики там, слез, – вот только не того, что через минуту девочка поднимется и сама подойдет ко мне, возьмет меня за руку и поцелует ладонь. Котенком потрется об нее.Бледная, потерянная какая-то, и мне так хочется подойти и просто обнять ее, но я сдерживаюсь. Оля не хочет никаких прикосновений, так что засунь свое желание, Владимир, куда подальше.

– Что ты делаешь, Оль?

Она не плачет, но в ее глазах какая-то обреченность и адская тоска.

– Я благодарна тебе за то, что ты меня спас. Спасибо. Ты мой хозяин теперь. Я тебе принадлежу, Владимир, – говорит просто убитым тоном, а я охреневаю от услышанного. Хочется материться вслух. Вот что Оля себе надумала? Ну приехали.

Глава 38

Странный разговор, странная ситуация, и вообще… Оля плачет. Вижу, как покатились слезы по ее щекам, и впервые не нахожу что сказать. Какой-то ком застревает в горле. Вот что она городит? Я что, спасал ее для того, чтобы она меня хозяином звала? Чтобы сделать ее своей собственностью?

Конечно же, нет. Ни разу, черт, да я вообще… Чувствую себя скотиной. Именно так Оля и думает. Я ведь бабло за нее отвалил, мы познакомились в борделе, где она была кем-то вроде рабыни, а я был клиентом.

И теперь она что считает, раз я ее забрал у Риччи, который ее купил, то она мне принадлежит, как кукла или какая-то наложница? Блядство, это уже перебор.

Беру ее за руки, легко сжимаю.

– Оля, посмотри на меня.

Ловлю ее нефритовые зеленоватые глазки, настороженные, она готова к любому исходу событий. И не похожа Оля уже на ту колючку, которая огрызалась мне в нашу первую встречу. Она устала, и, похоже, ей нужна передышка.

– Я не твой хозяин, а ты не моя собственность. У нас вообще не такие отношения, малышка.

– А кто я для тебя? Шлюха? – спрашивает осторожно, и мне ой как хочется взять ее и хорошенько встряхнуть, но я сдерживаюсь. У нее шок, она вон едва на ногах еще стоит.

– Ты не шлюха для меня! Ну черт! Оль, вообще, выкинь это из головы, ладно?

– Я не понимаю, – хлопает на меня ресницами. – Как же я тебе оплачивать буду?

Пружина натягивается, и у меня самого уже сердце болит. Неужели она и правда считает, что я такой же? Как тот Риччи или Токарев, который ее избил? Она мне не доверяет, и это видно. Совсем.

– Девочка моя, мне не надо ничем оплачивать! Извини, что тогда дал тебе пощечину, я очень жалею об этом. Ты мне ничего не должна. Вообще ничего.

– Так не бывает, Владимир, – усмехается горько, сжимает мои ладони своими. Слабая, уставшая, моя. – За все надо платить. Ну хочешь… возьми меня. Правда, у меня синяки, но ты не смотри. Я буду послушной. Буду хорошей для тебя. Я буду… – мяукает тихо, а я приобнимаю ее, прижимаю к себе. Чувствую, плачет, молча, беззвучно, и не могу. Внутри все сжимается.

– Нет, не хочу. Не надо, Оль. Ничего мне не надо. Я просто хочу, чтобы тебе стало лучше. Ты свободный человек. Можешь делать, что хочешь, и быть, где хочешь.

Ее как-то покачивает, и я осторожно подхватываю Олю на руки, несу в свою спальню, укладываю на кровать.

Она как куколка тряпичная сейчас. Уставшая, измотанная, делай с ней, что пожелаешь.

– Вова… не уходи!

Оля берет меня за руку. Сонная уже, слишком много на нее свалилось.

– Я буду здесь. Оль, просто закрой глаза и засыпай. Тебе надо отдохнуть, малышка.

Не удерживаюсь и целую ее в висок, укрываю одеялом. Оля отключается за минуту, вырубает ее просто.

Я же сижу рядом, сторожу ее сон, как верный пес. Скажи кому – не поверит, но ведь я нашел свою любовь в борделе, тогда как думал, что такого не бывает. И что хуже всего – я не имею права на эту любовь теперь. Не хочу ее принуждать или давить, делать обязанной себе. Не хочу больше так. Это будет неправильно.

***

Я просыпаюсь от запаха свежих блинчиков с корицей и, набросив плед на плечи, плетусь на кухню. Правда, немного теряюсь в этой совершенно новой для себя квартире и захожу в тупик в коридоре.

– Все нормально?

– Да… запуталась немного.

Стыдно. Вова стоит напротив, и пахнет тут так, как должно пахнуть дома. Свежим кофе и блинчиками.

– Как ты, Оль, болит что-то?

– Нет. Все хорошо.

Улыбаюсь, хотя мне не весело. Не знаю, и вот вроде бы опасность позади, но какая-то тоска напала. Тот самый случай, когда уже все хорошо, Вова сам мне сказал, что я ему ничего не должна, а мне все равно плохо. И плакать хочется.

– Пошли позавтракаем.

– Хорошо, – киваю и иду на кухню. – Ты умеешь готовить?

– Только то, что делается за десять минут. А ты?

– Если честно, то нет. В детском доме как-то не научилась, а потом не до того было. Обычно всухомятку питаюсь.

Тушуюсь, немного странно это все. Вот так сидеть в чужой квартире с мужчиной, который тебя спас.

– Оля, выдохни, ладно? Все хорошо, девочка. Страшное позади, а тут безопасно. Клянусь, я тебя не трону без твоего согласия. Здесь тебе бояться нечего.

– Да. Спасибо.

– Хватит благодарить, правда. Ничего такого не произошло.

– Ты мне жизнь спас. Для меня это многое значит, – говорю серьезно, и Владимир берет мою ладонь в свою, осторожно целует.

– Я бы делал это каждый день, лишь бы видеть, как ты улыбаешься. Прямо как сейчас.