Ну и пусть. Пусть ненавидят, пусть обижаются, пусть орут и не разговаривают со мной хоть месяц. Живые и обиженные всегда лучше, чем мёртвые и гордые, а объяснить и извиниться я ещё успею, когда всё закончится.

К тому же я не самоубийца и выходить на арену для того, чтобы красиво погибнуть, не собирался. У меня был план, вполне конкретный, который строился не на храбрости и не на удаче, а на том, что я знал о своих противниках кое-что, чего они сами о себе не знали. И для этого плана мне нужна была одна вещь, которая ждала своего часа в тайнике на другом конце города.

Дальняя часть Нижнего города встретила меня вонью рыбного рынка и темнотой, в которой даже фонари не горели, потому что их тут разбивали быстрее, чем успевали менять. В кривом переулке за рынком я арендовал маленькую квартирку, о которой не знал никто, включая Марека. Одна комната, стол, стул, лежак и обычная свеча в мутном стакане.

Я отпер дверь, вошёл, зажёг свечу. Опустился на колени перед дальним углом комнаты, поддел ножом короткую половицу и отложил её в сторону. Под ней, в неглубокой нише, завёрнутый в промасленную тряпку, лежал небольшой деревянный ящик. Я достал его, поставил на стол и откинул крышку.

Несколько секунд просто смотрел на содержимое, и план, который до этого момента складывался в голове обрывками и догадками, наконец встал на место целиком, от первого хода до последнего, как шахматная партия, в которой я уже видел мат.

— Ну что, — сказал я негромко, — вот ты, кажется, и пригодился…

Глава 19

За тех, кто рядом…

Утро выдалось на удивление сухим, будто Сечь решила сделать мне одолжение после недели непрерывных ливней и хотя бы в день, когда меня собирались убить, позволила выйти из дома без плаща. Солнце пробивалось сквозь рваные облака и ложилось на мокрые крыши косыми полосами, а лужи на мостовых ещё не успели высохнуть и блестели так, что весь Нижний город выглядел почти нарядно, если не принюхиваться.

Я шёл по Торговой улице в сторону турнирной площадки и думал о том, что кто-то в этом городе обладает деловой хваткой, которую я мог бы только уважать. Бой был назначен на арену Академии, небольшую учебную площадку человек на двести, где обычно первокурсники отрабатывали базовые заклинания и периодически поджигали друг другу мантии. Но за неделю слухи расползлись по Сечи так быстро и так далеко, что какой-то предприимчивый тип, о личности которого я мог только догадываться, договорился с городской управой, перенёс поединок на главную турнирную площадку и начал продавать билеты.

Турнирная площадка Сечи вмещала около пяти тысяч человек, и, судя по очередям, которые я видел ещё на подступах, сегодня она будет забита почти под завязку. Пять тысяч зрителей на студенческий поединок в приграничном городе, где развлечений и без того хватало, потому что каждый вечер кого-нибудь резали в подворотне и это считалось нормой.

Либо публика действительно так соскучилась по зрелищам, либо моя фамилия привлекала больше внимания, чем мне хотелось бы. Скорее всего, и то и другое.

— Эй, Морн!

Голос прилетел откуда-то справа, из-за прилавка рыбной лавки, и я повернулся. Коренастый мужик с рожей, которую я видел пару раз на складах Кривого, ухмылялся так широко, что были видны три золотых зуба и чёрная дыра на месте четвёртого.

— Удачи тебе сегодня, торговец! — он заржал и повернулся к напарнику, тощему типу в засаленном фартуке. — Удачи, говорю! Ему понадобится!

Тощий хохотнул и добавил что-то про ставки, которые идут пять к одному не в мою пользу, и оба загоготали.

Через две улицы обстановка сменилась. Худой студент, которого я смутно помнил по лекциям Сушкова, догнал меня на перекрёстке и зашагал рядом, нервно поправляя лямку сумки.

— Господин Морн, я просто хотел сказать… ну… там, в коридоре, когда вы Колю про… ну, вы помните… — он покраснел и замялся, не решаясь повторить вслух то, что я тогда сказал про анатомические особенности Дмитрия. — В общем, вся Академия за вас болеет. Ну, почти вся. Надерите ему задницу, пожалуйста.

— Постараюсь, — сказал я, и парень отвалил с таким облегчением, будто только что исполнил священный долг и мог наконец выдохнуть.

Чем ближе я подходил к площадке, тем гуще становился людской поток. Взгляды делились примерно поровну: одни смотрели с сочувствием, как на покойника, который ещё не знает, что умер, а другие с тем жадным любопытством, с каким смотрят на канатоходца, когда тот делает первый шаг над пропастью. Оба варианта мне не нравились, но выбирать не приходилось.

У бокового входа на площадку, который, судя по вывеске, предназначался для участников поединка и их команд, толпы уже не было, только пара охранников в форме городской стражи и знакомая картина, от которой я невольно усмехнулся.

Данила и Злата стояли в десяти шагах от входа и ругались.

Точнее, Данила ругался, а Злата слушала его со скучающим лицом, время от времени поправляя медную прядь, которая и без того лежала идеально. Губы тронуты чем-то розовым, платье явно не для турнирной площадки, и вся она выглядела так, будто пришла не на поединок, а на светский приём, где её обязаны рисовать с лучшего ракурса.

— … и я тебе ещё раз говорю, — Данила стоял перед ней, чуть раскрасневшийся, со скрещенными руками на груди, — что именно ты натравила на него этого бритого борова! Потому что сама ты, Ярцева, никогда в жизни ничего не делала своими руками, если можно было заставить какого-нибудь бедолагу сделать это за тебя!

Злата осмотрела свои ногти, будто обвинение Данилы было чем-то настолько очевидным, что даже реагировать на него было ниже её достоинства.

— Данила, ты смешон. Впрочем, как и всегда…

— Конечно смешон, а как иначе, если каждый раз, когда я вижу твоё лицо, у меня начинается нервный смех! — Данила прижал руку к груди. — Это, кстати, медицинский факт. Я ходил к целителю, он сказал, что у меня редкая форма аллергии на рыжих манипуляторш.

— У тебя богатое воображение. Наверное, это от недостатка личной жизни.

— О, нет-нет-нет, Ярцева, личная жизнь у меня прекрасна, потому что в ней нет тебя, а это автоматически делает её раем на земле. Я просыпаюсь утром, и никто