Его никто не слушал, но это Сизого никогда не останавливало.

Марек стоял у двери, заняв позицию так, как занимал её всегда — спиной к стене, откуда просматривался весь вход. Привычка, вбитая в тело на уровне рефлекса: если не можешь повлиять на ситуацию, не трать энергию на суету. Он был спокоен, но спокойствие это было другого сорта, чем обычно, тяжёлое и сосредоточенное, как у человека, который уже всё обдумал и теперь просто ждёт команды.

Надежда пристроилась на краю лавки рядом с Серафимой, и перед ней на расстеленной тряпице лежал аккуратный ряд склянок, мазей и перевязочных материалов. Пальцы в который раз пересчитывали запасы, переставляли склянки местами, проверяли пробки, и каждое движение было привычным и точным.

— Все здесь, — сказал я, закрывая за собой дверь.

Сизый замолчал на полуслове, Серафима подняла голову, Надежда оторвалась от склянок, и четыре пары глаз уставились на меня с одним и тем же вопросом: ну, какой план?

Я прислонился к стене, скрестил руки и несколько секунд просто смотрел на них, на этих людей, которые пришли сюда, чтобы драться за меня. Химера, которая называла меня братаном и готова была бросаться на помощь, не думая о последствиях. Криомант, которая три года ни к кому не подпускала, а теперь стояла здесь, в боевой куртке, готовая выйти на арену рядом со мной. Капитан, который бросил двадцать лет службы и пошёл в ссылку, потому что увидел во мне что-то, за чем стоит идти. И женщина, которая варила зелья всю ночь, чтобы я мог продержаться на несколько ударов дольше.

За всеми этими неделями суеты, планов, расчётов и бесконечных дел я как-то упустил момент, когда эти люди стали не просто командой, а чем-то большим. И именно поэтому то, что я собирался сказать, далось мне не так просто.

— Планы немного изменились, — сказал я, и по тому, как я это сказал, все четверо поняли, что «немного» тут не совсем подходящее слово. — На арену я выхожу один.

Несколько секунд в комнате не было ни звука, только гул трибун за стеной и тонкое дребезжание кружки на подоконнике. Все смотрели на меня так, будто я заговорил на языке, которого никто из них не знал, и мозг отказывался переводить.

Сизый очнулся первым, и голос его взлетел на такую высоту, что кружка наконец перестала дребезжать и просто упала.

— Чего⁈

— Один, — повторил я. — Вы на арену не пойдете.

— Братан, — Сизый спрыгнул с подоконника, — ты чё несёшь вообще⁈ Там огневик ранга А с кошкой, которая плюётся огнём! Там подавитель, который магию крутит как хочет! Там бритый бычара, который тебя грохнуть мечтает с первого дня! И ты мне щас на голубом глазу заявляешь, что попрёшь на всех этих отморозков один⁈ Без меня, братан⁈

— Без тебя, — подтвердил я.

— Нет, ну ты слышишь себя⁈ — Сизый захлопал крыльями и закрутился на месте, не зная, куда деть ни руки, ни возмущение. — Это же конкретный бред! Это не просто бред, это бред высшей категории! Такой бред надо в рамочку и на стену вешать, чтобы люди приходили и учились, как не надо думать!

Серафима поднялась с лавки, и температура в комнате упала так резко, что пар от моего дыхания стал видимым. Она не кричала, не размахивала руками, она просто стояла и смотрела на меня, и в фиолетовых глазах плавился такой холодный гнев, что мне на мгновение стало понятно, почему вся Академия три года обходила её десятой дорогой.

— Повтори, — сказала она.

— Серафима…

— Повтори, что ты сказал. Я хочу убедиться, что всё правильно расслышала.

— Ты расслышала правильно. На арену я выхожу один.

— Нет, — произнесла она тоном, не терпящим возражений.

— Серафима, послушай…

— Нет, Морн, это ты послушай, — она шагнула ко мне, и иней пополз по каменному полу от её сапог, тонкий, узорчатый, красивый и совершенно непригодный для дискуссии о красоте в данный момент. — Я пришла сюда не для того, чтобы сидеть на трибуне и смотреть, как тебя убивают. Я криомант ранга В, и если ты думаешь, что я позволю…

— Они подобрали команду конкретно под вас, — спокойно сказал я. — Огневик ранга А против тебя, подавитель против Сизого. Каждый из них заточен под то, чтобы нейтрализовать именно ваши способности. Серафима, ты сильная, но огневик этого уровня испарит твой лёд быстрее, чем ты его создашь, а его кот зайдёт с фланга и добьёт. Ты это знаешь не хуже меня.

По лицу Серафимы было видно, что она это действительно знала, и именно поэтому злилась ещё сильнее, потому что нет ничего хуже, чем слышать правду, которую до последнего не хотел признавать.

— А Сизый без телепортации — просто мишень для парня с двумя клинками. Мне не нужно гадать, как это закончится, потому что я уже видел такие расклады, и они всегда заканчиваются одинаково: одна сторона лежит на земле, а другая стоит над ней.

— Тогда что, — процедила Серафима сквозь зубы, — ты выйдешь один, и расклад магически изменится? Или ты за ночь стал магом ранга А, а нам просто забыли об этом сообщить?

— Нет. Но у меня есть кое-что, чего они не ждут.

— И что же это?

— Расскажу после боя.

Фиолетовые глаза сузились, и на секунду мне показалось, что она ударит. Не магией и не словом, а просто кулаком, по-человечески, от бессилия и злости, потому что Серафима Озёрова не умела быть слабой, не умела стоять в стороне и не умела принимать чужую защиту, потому что всю жизнь защищала себя сама.

— Ты не имеешь права решать за меня, — сказала она тихо, и голос её впервые за весь разговор дрогнул, не от слабости, а от чего-то, что она очень не хотела показывать.

— Имею, — ответил я. — Потому что я не готов смотреть, как тебя калечат, Сера. Не готов и не буду.

Пощёчина прилетела раньше, чем я успел договорить.

Не ладонью, а всей рукой, с разворота, так, что голова мотнулась вбок и щеку обожгло. Серафима стояла передо мной, и рука её ещё висела в воздухе, а на ресницах блестело что-то, чего она ни за что на свете не назвала бы слезами, потому что Серафима Озёрова не плачет, она просто иногда моргает