Она запнулась, и рука на моей щеке замерла.

— Я уже потеряла сына, — произнесла она, и голос наконец сломался… — Мой мальчик где-то там, в Мёртвых землях, живой или мёртвый, и я каждый день просыпаюсь с этим, и каждую ночь засыпаю с этим, и ничего не могу сделать. И я не хочу…

Она сглотнула, и по щеке скользнула одна-единственная слеза, быстрая и злая, которую Надежда тут же стёрла тыльной стороной ладони, будто рассердившись на себя за слабость.

— Не хочу…

Она убрала руку с моей щеки и отвернулась, пряча лицо. Плечи мелко дрожали, и я видел, как она заталкивает всё обратно, потому что Надежда Ковалёва не из тех, кто плачет на людях. Она из тех, кто плачет ночью, когда никто не видит, а утром встаёт и продолжает бороться дальше.

— Надь, — сказал я, и слово это прозвучало мягче, чем я рассчитывал.

Она покачала головой, не оборачиваясь, и пошла к двери, на ходу вытирая глаза фартуком, и у самого порога остановилась, но так и не повернулась, а только сказала, глухо и коротко:

— Не смей умирать, слышишь? Просто не смей.

И вышла.

Дверь закрылась, и я остался один.

Гул трибун проникал сквозь стены равномерной, тяжёлой волной, пять тысяч человек дышали, говорили, смеялись и ждали зрелища, а я стоял в пустой каменной комнате и смотрел на закрытую дверь, за которой только что исчезли люди, ради которых всё это имело смысл.

Я опустился на лавку и упёрся локтями в колени.

Странная штука. Пятьдесят четыре года в прошлой жизни, месяцы в этом мире, бесконечные планы, расчёты, стратегии. Я привык думать о людях как о фигурах на доске, как о ресурсах, потенциалах и вероятностях, потому что так проще, потому что так безопаснее, потому что если не привязываешься, то и ничего не теряешь.

А потом оглядываешься и понимаешь, что привязался. Незаметно, исподволь, где-то между бухгалтерией и зельями, между тренировками и перепалками, между «братаном» и «наследником». Что рыжебородый великан стал для тебя больше, чем телохранитель. Что девчонка с фиолетовыми глазами стала больше, чем сильный боец в команде. Что мокрый наглый голубь стал больше, чем полезная химера. Что женщина, которая забывает надеть штаны и варит гениальные зелья, стала больше, чем деловой партнёр.

Я потёр лицо ладонями и выпрямился.

Ладно. Значит, тем более нельзя проиграть. Не ради гордости, не ради репутации, не ради планов и не ради того, чтобы доказать что-то Бестужеву, Злате или всей этой Академии. А ради людей, которые только что вышли за эту дверь и которые почему-то решили, что я стою того, чтобы за меня волноваться.

Я достал из внутреннего кармана небольшой свёрток, развернул промасленную тряпку и положил содержимое на лавку перед собой. Несколько секунд смотрел на него, потом аккуратно убрал обратно и поднялся.

Что-то горячее поднялось в груди, не злость и не страх, а что-то похожее на упрямую, спокойную уверенность, которая приходит, когда точно знаешь, зачем выходишь на бой.

Я выпил склянку с мутно-зелёной жидкостью, которую оставила Надежда. Горькая, как и обещала, до скрежета на зубах, но через секунду по телу прошла тёплая волна, мышцы расслабились и тут же собрались заново, плотнее, жёстче, как перед хорошей дракой.

Потом намазал рёбра и предплечья мазью из каменного корня, тонким слоем, как учила Надя, и кожа под ней стянулась и затвердела, будто покрылась невидимой бронёй.

Вторую склянку сунул за пазуху, на случай, если пропущу что-нибудь серьёзное.

Встал, размял шею, прокрутил плечи. Тело отозвалось привычной готовностью, и пятьдесят четыре года опыта, запертые в семнадцатилетней оболочке, тихо гудели в каждой мышце и каждом сухожилии, как натянутая струна.

Я вышел в коридор и спустился по ступеням к воротам арены.

Марек стоял там, где обещал, у самых ворот, прислонившись к каменному столбу. Когда я появился, он выпрямился, и на секунду я увидел в его глазах что-то, чего раньше не замечал. Не тревогу и не надежду, а что-то между — так смотрят, когда знают, что командир всё решил правильно, но очень хотели бы пойти вместо него.

— Один вопрос, наследник, — сказал он.

— Давай.

— Тот предмет, который вы забирали ночью. Он у вас с собой?

Я чуть усмехнулся. Об этой вещи вообще никто не должен был знать, но удивляться тому, что Марек знает, было бы глупо. Капитан замечал всё, и спрятать от него что-либо было примерно так же реально, как спрятать слона в курятнике.

— С собой.

— Тогда удачи… только будьте осторожны.

За воротами рычала толпа. Пять тысяч глоток ревели, свистели, скандировали что-то неразборчивое, и этот звук накатывал волнами, как прибой, одна за другой, и каждая следующая чуть громче предыдущей.

Ворота начали открываться. Тяжёлые створки поползли в стороны с протяжным скрипом, и в щель хлынул свет, яркий, режущий после полумрака коридора. А следом ударил звук — весь разом, живой, оглушительный, в полную мощь, будто кто-то разом убрал стену между мной и пятью тысячами глоток.

Я шагнул на песок арены.

Солнце било в лицо, и я прищурился, пока глаза привыкали, а потом увидел всё сразу, одним взглядом: круглая арена шагов семьдесят в поперечнике, песок утрамбованный и жёлтый, вокруг трибуны, забитые людьми до последнего места, и над этим всем небо, чистое, вымытое вчерашним дождём, с одиноким облаком, которое медленно плыло куда-то на восток, не подозревая, что творится внизу.

Толпа взревела, когда я появился, и рёв этот был смешанный, одни орали от восторга, другие свистели, третьи скандировали моё имя, а четвёртые кричали что-то обидное, но всё это сливалось в единую стену звука, которая обрушивалась со всех сторон и вибрировала в груди.

А на противоположном конце арены стояли трое.

Коль впереди, бритый затылок блестел на солнце, плечи расправлены, кулаки сжаты, и ухмылка на его лице была такой широкой и такой предвкушающей, что я мог пересчитать зубы даже с этого расстояния. Печать на его руке уже тлела жёлтым, готовая вспыхнуть по первой команде.

Справа от Коля стоял огневик, высокий жилистый мужик лет тридцати, коротко стриженный, спокойный, из тех, кто давно перестал кому-то что-то доказывать. Печать горела тусклым оранжевым светом