— Ненавижу, — сказала она, и голос её был хриплым и тихим, и от этого слово ударило больнее пощёчины.

Она развернулась и пошла к двери, и каждый шаг оставлял на камне ледяной отпечаток. Дверь грохнула так, что с потолка посыпалась штукатурка, а по стене от косяка побежала тонкая трещина.

В комнате сразу стало заметно теплее. Я потрогал щёку, она всё ещё горела, и где-то на краю сознания мелькнула мысль, что для криоманта у неё на удивление горячая рука.

— Она не злится, Артём, — тихо сказала Надежда. — Просто она не умеет бояться за кого-то, и злится вместо этого. Ей страшно…

— Знаю, Надь, — я убрал руку от щеки. — Поэтому и не пошёл за ней.

Какое-то время все молчали, и только гул трибун за стеной напоминал, что мир снаружи никуда не делся. Сизый стоял посреди комнаты, и весь его обычный напор куда-то делся, будто из него выпустили воздух. Перья на голове улеглись, когти больше не скребли по камню, и он выглядел не как боевая химера, а как мокрый голубь, которого согнали с карниза.

— Братан, — сказал он наконец, и голос его был непривычно тихим. — Ты вот прям совсем серьёзно?

— Совсем.

— Но я же… я могу… — он взмахнул крыльями, но как-то вяло, без обычного размаха. — Ну, даже без телепортации я же не бесполезный! У меня когти, бита, в ближнем бою я троих таких подавителей раскидаю, братан! Могу отвлечь, могу зайти сбоку, могу…

— Сизый.

— … могу хотя бы орать на них, чтобы нервничали! Я же громкий, братан, ты сам знаешь! Я такие вещи могу кричать, что они от стыда оружие побросают и…

— Сизый, — я положил ему руку на плечо, прямо на перья, которые были жёсткими и тёплыми под ладонью. — Я справлюсь. Серьёзно.

Он посмотрел на меня, и в жёлтых глазах с вертикальными зрачками я увидел то, что Сизый никогда бы не произнёс вслух и ни за что на свете не признал бы, если бы его спросили напрямую. Страх. Не за себя, потому что за себя Сизый боялся громко, театрально и с подробным комментарием на каждый чих, а за меня, и этот страх был тихим, настоящим, без единого слова.

— Ты только вернись, хорошо? — сказал он, и голос его был таким непривычно тихим, что я бы не узнал его, если бы не видел, кто говорит. — А то чё мне тут без тебя делать, а? Кто мне братаном будет? Морозилка? Она меня на второй день грохнет. Капитан? Он на третий выгонит. Мелкая вообще заставит когти драить до самой старости. Без тебя я тут никому не нужен, братан…

— Нужен, — сказал я. — Ещё как нужен. А теперь иди.

Сизый моргнул, переступил с ноги на ногу и вдруг встрепенулся, будто вспомнил что-то важное.

— Мне надо кое с кем перетереть, — выпалил он. — Быстро. Я мигом.

И вылетел из комнаты, не оглядываясь.

Марек всё это время стоял у стены и молчал. Не потому что ему нечего было сказать, а потому что он ждал своей очереди, как ждал всегда, давая другим отговорить своё, прежде чем вставить единственное слово, которое имело значение.

Когда за Сизым закрылась дверь, капитан медленно отлепился от стены и подошёл ко мне. Остановился в шаге, посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ни удивления, ни протеста. Только усталое понимание человека, который видел достаточно войн и достаточно командиров, чтобы знать: есть решения, которые принимают не головой и не сердцем, а чем-то глубже.

— Я ожидал чего-то подобного, наследник, — сказал он негромко.

— Знаю.

— Вы уверены?

Я посмотрел ему в глаза и кивнул.

— Уверен.

Марек прикрыл глаза и выдохнул, медленно, через нос, так, как выдыхают люди, которые приняли решение и больше не собираются его пересматривать. Потом положил мне руку на плечо, тяжёлую, как кусок гранита, и сжал так, что я почувствовал каждый палец сквозь ткань куртки.

— Мне этого достаточно.

Три слова и ни одного лишнего.

— Я буду ждать у ворот, — добавил он. — Когда выйдете на песок, я буду рядом.

Он не стал уточнять, зачем. Не стал говорить «на случай, если что-то пойдёт не так», потому что мы оба прекрасно понимали, что он имел в виду: если на арене всё полетит к чертям, Марек плюнет на правила, на устав и на всю Академию вместе с директором и выйдет на песок сам. Огневик ранга А, подавитель, Коль — ему будет без разницы. Он пойдёт и будет убивать, пока не победит или не умрёт.

Другой вопрос, хватит ли его на всех троих. Дар усиления тела — штука хорошая в рукопашной, но против огня ранга А и зоны подавления даже Марек был бы в тех же тисках, что и мы. Я знал это, и он знал это, и всё равно собирался стоять у ворот, потому что Марек Ковальски не умел по-другому.

Он кивнул, развернулся и вышел, и его тяжёлые шаги загрохотали по каменным ступеням вниз, к арене.

В комнате остались двое.

Надежда сидела на лавке, руки сложены на коленях, и не двигалась. Склянки были забыты, перевязочный материал лежал нетронутый, и я видел, как по её лицу идёт борьба, которую она вела молча, без единого звука, так, как умеют бороться только женщины, которые уже кого-то потеряли.

Надежда поднялась, подошла ко мне и остановилась так близко, что я почувствовал запах трав, который пропитал её насквозь, до кожи, до волос, до самых кончиков пальцев. Она подняла руку и провела ладонью по моей щеке, и ладонь была тёплой, шершавой от мозолей и чуть дрожала.

— Ты сам не замечаешь, — её голос звучал ровно, только на самом краю, там, где слова переходили в дыхание, что-то подрагивало. — Ты бегаешь по этому городу, строишь планы, спасаешь людей, ввязываешься в драки и думаешь, что всё это только про тебя. Что ты один, что за тобой никого, что если тебя не станет, мир просто пожмёт плечами и пойдёт дальше…

Её карие глаза блестели, и я видел, как она держится, как сжимает внутри себя что-то большое и тяжёлое, не давая ему вырваться.

— А ты оглянись, Артём. Оглянись и посмотри, сколько людей за тобой стоит. Марек, который бросил всё