— Да это понятно… — Соловей убрал мешочки в сумку и посмотрел на меня уже по-другому, цепко и собранно. — Что мне нужно знать про мальчишку?

— Его отца убил я.

Соловей смотрел на меня, не мигая, пока за его глазами медленно перестраивалась картина.

— Его отец, барон Корсаков, был зверолюдом, — я дал этому слову повиснуть в воздухе, потому что Соловей достаточно повидал на своём веку, чтобы понять, что это значит. — Игорь знал об этом три года и нёс в одиночку, не сказав об этом ни одной живой душе. А когда отец решил убить меня, мальчишка приехал и предупредил, пытаясь спасти нас обоих. Не вышло. Я убил Корсакова на дуэли, а Игорь после этого дал мне вассальную клятву и принял земли вместе с должностью наместника.

— Ты убил его отца и сделал его своим вассалом, — медленно проговорил Соловей. — И он не воткнул тебе нож в спину при первой возможности?

— Он благодарен мне. Но не за смерть отца, а за то, как отец умер. Я дал ему чистую дуэль, а не имперскую лабораторию, куда его забрали бы на опыты, если бы узнали правду. Для Игоря это оказалось важнее, чем ненависть, потому что он понимал, что альтернатива была хуже во всех смыслах.

— Непростой пацан, — Соловей покачал головой.

— Непростой. И одинокий, что ещё хуже. Вокруг него тридцать всадников, которые помнят его мальчишкой и до сих пор учатся видеть в нём начальника. Местные, которые смотрят на него и думают «сын убитого барона, служит убийце отца». А рядом ни одного человека, которому можно просто сказать «мне тяжело», потому что наместник не может позволить себе такую роскошь, а четырнадцатилетний мальчишка не знает, как попросить о помощи, не потеряв лицо.

Я помолчал, подбирая формулировку, потому что следующее было важно и я не хотел, чтобы Соловей понял это неправильно.

— Ему не нужен командир. Командир у него есть, это я, пусть и на расстоянии. Ему нужен старший рядом. Кто-то, кто покажет, что можно тащить на себе ответственность и не сломаться. Кто-то, кто напомнит ему, что в четырнадцать лет иногда нормально быть просто мальчишкой.

Соловей долго на меня смотрел, и я видел, что он не просто слушает, а примеряет на себя задачу. Не боевую, с боевой у него проблем не бывало, а вот эту, человеческую, где надо быть рядом с пацаном, которого жизнь перемолола раньше срока, и при этом не лезть с советами, не давить, не изображать отца, которого у Игоря больше нет.

— Ладно, господин, — сказал он наконец. — Присмотрю за вашим мальчишкой.

— Не за мальчишкой, а за моим наместником.

— Принял.

Совещание закончилось, Соловей ушёл собираться, Сизый ушёл на крышу жаловаться на жизнь ночному небу, а я остался за столом с чистым листом бумаги и чернильницей.

Письмо Игорю.

Я думал минуту, потом обмакнул перо и начал писать.

Сначала по делу. Караваны: нанять четверых-пятерых местных охотников, которые знают каждую тропу вдоль тракта, и поставить их в дозор не на самом тракте, а на подходах, в лесу, на холмах. Бандиты ведь откуда-то приходят и куда-то уходят. Найти, откуда — важнее, чем ловить их в момент нападения.

Патрулирование: не размазывать людей по всему маршруту, а сконцентрировать на трёх ключевых точках, которые Игорь сам указал в письме. Пусть тракт между ними выглядит незащищённым — это приманка, а не слабость.

Дальше.

Белозёрские: наблюдать, фиксировать, не лезть. Пока у нас нет доказательств связи, любое действие против соседей может обернуться конфликтам, который нам совершенно не нужен.

Потом о Соловье. К тебе едет мой человек, Соловей, боец ранга B. Он не начальник и не проверяющий. Он усиление. Слушай его советы, но решения принимай сам, потому что ты наместник и ответственность на тебе. Если Соловей предложит что-то, что кажется тебе неправильным, скажи ему об этом прямо, он уважает прямоту.

Я остановился, посмотрел на написанное и добавил в конце, после небольшой паузы:

«Доклад получил. Написано грамотно. Продолжай в том же духе. Помощь уже в дороге.»

Не «молодец» и не «я тобой горжусь», потому что Игорь не нуждался в покровительственных похвалах, он нуждался в уважении. А уважение выражается просто: его работу заметили и его не бросили. Этого достаточно.

Я дождался, пока чернила высохнут, свернул письмо, запечатал воском и отложил на край стола. Завтра утром отдам Соловью.

Марек тихо стоял у двери, и ждал, пока я закончу. Привычка телохранителя — не уходить, пока подопечный не отпустит.

— Скажи мне вот что, — я повернулся к нему. — Белозёрский. Что мы о нём знаем?

— Мелкий барон, — Марек ответил сразу, без паузы на раздумья, будто ждал этого вопроса. — Земли небогатые, но расположены удачно, между твоими баронствами и торговым трактом на запад. Амбициозный, но осторожный. Из тех, кто не полезет первым, но охотно подберёт то, что плохо лежит.

— Он бы сам додумался до такой схемы?

Марек помолчал, и я видел, как он взвешивает ответ.

— Нанять бандитов на чужой тракт, чтобы перенаправить караваны к себе? Может, и додумался бы. Но вопрос не в том, додумался ли, а в том, решился бы ли. Белозёрский трус. Он не стал бы рисковать, если только кто-то не пообещал ему прикрытие.

— Или не подтолкнул.

— Или не подтолкнул, — согласился Марек.

Мы посмотрели друг на друга, и я знал, что он думает о том же, о чём и я. Кто-то, кто знает расположение моих земель, кто понимает, как работают торговые пути, и кто достаточно умён, чтобы бить не мечом, а рублём. Кто-то, кто не хочет открытого конфликта, но хочет, чтобы мои баронства медленно обескровливались, пока я сижу в Сечи и не могу ответить.

Список подозреваемых был не то чтобы длинным, но и не то чтобы коротким.

— Разберёмся, — сказал я, и Марек кивнул.

Он ушёл, и я остался один. За окном кто-то горланил песню, фальшивя на каждой второй ноте, и пёс лаял ему в ответ, то ли подпевая, то ли протестуя. Обычный вечер, обычная Сечь.

Только вот мне было не до песен. Я смотрел на запечатанное письмо и прокручивал в голове всё, что знал. Кто-то начал игру, и начал её не