Наши взгляды встретились. В сапфировых глазах зверя бушевала буря: страх, ярость, недоверие, но где-то в самой глубине, под всеми слоями боли, мелькнула искра осознания. Он видел, что я, которого били так же, как и его, пытался не сломать его, не добить, а помочь.

Рык стих, сменившись тяжёлым, прерывистым хрипом. Крох зажмурился.

Я сделал глубокий вдох. Медленно, с чётким, выверенным усилием, начал тянуть концы сломанной кости навстречу друг другу, одновременно пытаясь вернуть их в естественное анатомическое положение. Под пальцами что-то хрустнуло и сместилось с влажным, кошмарным скрежетом. Крох издал сдавленный, нечеловеческий вопль, его тело напряглось в одной последней, отчаянной судороге, и затем безвольно обмякло. Он потерял сознание от болевого шока.

Я не остановился. Теперь, когда мышцы зверя расслабились, работать проще. Пальцами, как слепой скульптор, нащупал положение костей. Вроде бы… вроде бы стало ровнее. Не могу быть уверен на сто процентов, но это лучше, чем оставлять лапу вывернутой под таким углом.

Быстро, пока зверь был без сознания, наложил на лапу мягкую прокладку из ткани, затем приложил две деревянные планочки с внутренней и внешней стороны предплечья. Плотно, но не туго, обмотал всё узкими полосками ткани, создав жёсткий, неподвижный кокон. Последним штрихом зафиксировал лапу в согнутом, физиологичном положении, примотав её к туловищу ещё одной широкой повязкой.

[Действие завершено: Временная иммобилизация перелома]

[Качество: Приемлемое]

[Рекомендация: Контроль через 12–24 часа. При признаках усиления отёка или посинения ослабить фиксацию]

Я отшатнулся от стола, прислонился к полке и закрыл глаза. Со лба градом катился пот, в висках стучало, а всё тело напоминало один сплошной синяк. Я сделал это. Самый ужасный этап позади.

Крох лежал неподвижно, его бока едва заметно вздымались. Я накрыл его чистой тканью, оставив голову снаружи, и осторожно погладил единственное неповреждённое место — макушку между маленькими ушками.

— Всё… — прошептал я охрипшим голосом. — Теперь спи и борись.

Ещё минуту постоял, глядя на своего пациента, а потом, кряхтя от боли, развернулся и поплёлся на кухню.

Оказавшись на месте, перетряхнул наш скудный запас. Почти пустой мешок ячневой крупы, глиняная банка с остатками застывшего животного жира, свёрток соли, пучок подвявшей зелени и несколько яиц — вот и всё, что у нас оставалось.

Дальше действовал на одном упрямстве, через боль. Развёл в очаге небольшой огонь, поставил котелок с водой. Пока она начала нагреваться, высыпал почти всю оставшуюся крупу, добавил щепотку соли и последний жир, соскобленный ножом со стенок банки. Получилась жидкая, мутноватая похлёбка.

Затем взял два яйца. Одно разбил прямо в кипящий котёл, быстро размешав, чтобы получились хлопья. Второе поставил вариться вкрутую в отдельном котелке.

Пока всё готовилось, вернулся в главный зал. Люмин уже пришёл в себя и сидел возле опрокинутого сена. Он дрожал, но, заметив меня, тихо пискнул и попытался подойти. Я опустился на корточки, и зайцелоп сразу прижался к моим ногам, зарывшись мордочкой в окровавленную ткань рубахи.

— Всё будет хорошо, путешественник, — пробормотал я, проводя ладонью по его шелковистой спине. — Сейчас покормлю.

Немного посидев со зверем, встал и вернулся на кухню. Для себя налил тарелку жидкой похлёбки с яичными хлопьями, в миску Люмина положил оставшуюся зелень, а для Кроха приготовил нечто особое.

Взял немного тёплой похлёбки и процедил её через тряпку, оставив почти чистый, питательный отвар без крупинок и растёр в него варёное яйцо. Зверю нужна энергия, но организм, измученный болью и шоком, не выдержал бы ничего грубее.

Закончив, взял миски и вернулся в главный зал. Свою похлёбку съел стоя, почти не ощущая вкуса. Люмин, уловив знакомый запах зелени, осторожно подошёл к миске и начал есть, тихонько похрустывая.

Доев, я взял миску Кроха и подошёл к столу. Он уже пришёл в себя. Его глаза, тусклые и замутнённые болью, следили за моими движениями. Дыхание стало чуть глубже, но каждый вдох всё ещё давался с усилием.

— Вот, — тихо сказал я, ставя миску рядом. — Попей, это даст силы.

Я не стал кормить его насильно и даже не смотрел прямо на него, просто развернулся и отошёл, делая вид, что занят уборкой.

Сначала была тишина, потом едва различимый шорох. Я замер и вскоре услышал тихий, влажный звук. Один. Потом второй. Он ел. Медленно, с трудом, но ел! Впервые с того момента, как оказался в лавке.

В груди что-то сжалось — странное, щемящее облегчение. Он выбрал жизнь, даже полную боли, даже после всего.

Когда звуки стихли, я обернулся — миска пуста почти наполовину, что для его состояния сродни победе.

Адреналин, что держал меня на ногах всё это время, начал иссякать с пугающей скоростью. Стоило убедиться, что оба зверя относительно спокойны, как расплата накрыла меня целиком.

Боль, до этого загнанная в самый тёмный угол сознания, вырвалась наружу. Рёбра ныли на каждом вдохе, голова раскалывалась, лицо горело, спина отзывалась на каждый удар сапогом. В глазах поплыли тёмные пятна, комната слегка накренилась.

«Дойти до кровати, — упрямо твердил я себе. — Только бы дойти».

Сделал шаг, и нога подкосилась. Пришлось ухватиться за косяк двери. Воздуха не хватало. Оттолкнувшись, я поплёлся через главный зал, цепляясь взглядом за знакомые очертания: стол, полки, клетку… Всё плыло в глазах.

Люмин что-то пищал у моих ног, звук доносился будто сквозь толщу воды. Крох смотрел на меня со стола, и его взгляд, полный боли, казался сейчас единственной чёткой точкой в плывущем мире.

Ещё несколько шагов. Дверь в спальню. Проём. Я ввалился внутрь, почти не чувствуя пола под ногами. Кровать. Мне нужно добраться до кровати.

Последние силы покинули меня, когда оставалось два шага. Ноги окончательно подломились, и я рухнул на грубые доски пола. Перевернуться уже не смог — лежал на боку, прижавшись щекой к холодному дереву, глядя в полумрак комнаты.

Мысли путались и сбивались в клубок. «Люмин… Крох… а если он упадёт?..дверь… закрыта ли дверь?». Паника, тупая и беспомощная, скреблась где-то внутри. Я должен встать. Должен… но тело больше не слушалось. Оно стало пустой, разбитой оболочкой, внутри которой тлели последние угли сознания. Тьма по краям зрения сгущалась, накатывала мягкими, тяжёлыми волнами. Дыхание выровнялось, стало редким и поверхностным.

Последним, что я увидел перед тем, как провалиться в небытие, был свет масляной лампы, пробившийся из главного зала. Он отражался в полу золотой пыльной полосой.

Потом и он погас.

Ребята, за каждую тысячу лайков доп глава! Спасибо за ваш актив!

Глава 22

Сознание возвращалось тяжело. Тело ломило так, будто меня переехала телега: