Он оттолкнул её и побежал к коридору.

Плевать на них. На секретарш, советников, охранников — на всех. Каждый сам за себя, так было всегда, просто раньше он мог позволить себе делать вид, что это не так.

Коридор тянулся бесконечно. Мимо мелькали двери кабинетов, портреты на стенах, какие-то люди, которые кричали ему вслед. Громов не слышал их, не видел. Он бежал к личному лифту.

Громов добежал до лифта и ударил по кнопке. Двери разъехались и он ввалился внутрь, прижимая чемоданчик к груди.

Подземный гараж. Бронированный авто. Чёрный выход на задворках резиденции, о котором знали только трое. Потом — вертолётная площадка в двадцати километрах, личный борт, столица.

У Громова всегда был план на случай, если всё полетит к чертям. Двери лифта закрылись. Кабина поползла вниз.

Громов прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине от пота. Руки всё ещё тряслись, но это пройдёт. Главное выбраться, а дальше он что-нибудь придумает. Он всегда что-нибудь придумывал.

Лифт остановился. Двери открылись.

Подземный гараж встретил его полумраком, а в центре, с работающим двигателем, стоял его автомобиль.

Громов бросился к машине. Рядом с водительской дверью стоял Сергей, начальник личной охраны, с которым они работали десять лет. Надёжный человек, проверенный, свой.

— Слава богу! — Громов рванул заднюю дверь и ввалился в салон, швыряя чемоданчик на сиденье рядом.

Сергей сел за руль и захлопнул дверь.

— Гони! — Громов ударил кулаком в спинку переднего сиденья. — К чёрному выходу! На вертолётную площадку! Давай, сука, гони!!!

Голос сорвался на визг, но ему было плевать. Наверху бойцы Воронова уже наверняка ломились в здание, счёт шёл на минуты.

— Если вывезешь — озолочу! Слышишь⁈ Миллион! Два миллиона! Сколько хочешь!

Машина не двигалась.

Громов замер. Двигатель работал, но авто стояло на месте.

— Серёга, ты оглох⁈ — он подался вперёд. — Поехали!

Щелкнул замок и двери заблокировались

Громов дёрнул ручку — бесполезно. Попробовал вторую дверь — то же самое.

Сергей медленно повернулся.

Лицо у него было спокойным и даже расслабленным, с лёгкой улыбкой в уголках губ. Такое лицо бывает у человека, который закончил долгую работу и доволен результатом. В руке он держал пистолет, и дуло смотрело Громову прямо в грудь через просвет между сиденьями.

— Серёга… — голос вышел сиплым, горло пересохло. — Ты чего? Мы же десять лет…

— Приехали, Виктор Павлович.

Сергей говорил мягко.

— Конечная.

Громов вжался в угол салона. Чемоданчик упёрся ему в бок, но деньги внутри больше ничего не значили. В голове было пусто. Только дуло пистолета и спокойная улыбка человека, которому он доверял.

Задняя левая дверь щёлкнула и открылась снаружи.

Холодный воздух гаража ворвался в салон, когда дверь распахнулась, и Громов невольно вздрогнул, хотя давно уже трясся так, что не мог этого скрыть.

Воронов скользнул на сиденье рядом с ним и устроился с таким видом, будто приехал на деловую встречу, а не на допрос. Его телохранитель остался снаружи у открытой двери.

Громов прижимал к груди чемоданчик с деньгами и чувствовал, как рубашка липнет к спине от пота, как съехавший галстук душит горло. Ещё неделю назад он командовал целой областью, а теперь сидел здесь, вжавшись в кожаную обивку, и смотрел в спокойные глаза человека, которого пытался уничтожить.

Воронов стряхнул с лацкана невидимую пылинку и повернулся к нему.

— Здравствуй, Витя. Как поживаешь?

Его голос прозвучал почти дружелюбно, и от этого дружелюбия у Громова пересохло во рту. Он попытался ответить, но из горла вырвался только сиплый хрип. Сглотнул, облизал потрескавшиеся губы.

— В-воронов… Послушай… Мы можем договориться…

— Можем?

В этом коротком вопросе не было ни угрозы, ни надежды, только вежливое любопытство, и Громов вцепился в него, как утопающий в соломинку.

— Деньги! — он рванул молнию на чемоданчике, выставляя напоказ тугие пачки купюр, тусклый блеск золотых слитков, какие-то документы. — Здесь миллионы! И ещё есть, на заграничных счетах, я всё отдам тебе! Всё до копейки!

Воронов скользнул взглядом по содержимому чемодана, потом снова посмотрел на Громова, и в уголках его губ мелькнула лёгкая улыбка.

— Знаешь, Виктор, ты такой смешной маленький человечек. Ведь совсем недавно это ты отправил на меня армию и устроил моим людям блокаду.

Громов дёрнулся, словно от удара.

— Это была ошибка! Я погорячился, меня окружали плохие советники, мне давали неверную информацию…

— Ты отправил армию к моему порогу.

— Меня заставили! Столица давила, Долгорукий требовал результатов, я не мог отказать…

Воронов поднял руку, и Громов захлопнул рот на полуслове. Сам не понял, как это вышло — тело послушалось раньше, чем разум успел возразить.

— Громов, — Воронов наклонился к нему, и Громов попытался вжаться в дверь ещё глубже, хотя отступать было уже некуда. — Ты расскажешь мне всё про Долгорукого и его планы. Про каждого продажного чиновника в столице и про каждую крысу в его окружении.

Он откинулся на спинку сиденья, и Громов почувствовал, как между ними снова появилось пространство для воздуха, хотя легче дышать не стало.

— А потом мы решим, что с тобой делать.

Громов открыл рот, закрыл, открыл снова. До него наконец дошло то, что он должен был понять с самого начала — денег и обещаний недостаточно. Воронову не нужны его гроши. Единственное, что может сохранить ему жизнь, — это информация, которую он носит в своей трусливой голове.

И он кивнул, чувствуя, как что-то внутри него ломается окончательно.

— Х-хорошо… Я расскажу тебе всё. Только…

— Только?

— Не убивай меня. Пожалуйста.

Воронов посмотрел на него без всякого выражения, и этот пустой взгляд был страшнее любой угрозы.

— Это зависит от качества твоей истории, Витя.

Телохранитель захлопнул дверь снаружи, двигатель мягко заурчал, и машина тронулась с места. Громов сидел неподвижно, прижимая к груди свой бесполезный чемоданчик и понимал, что его прежняя жизнь закончилась в тот момент, когда он решил пойти против Воронова.

Глава 25

Князь Долгорукий

Кисть скользила по пергаменту, оставляя за собой чёрный след туши. Древнеимперская вязь требовала твёрдой руки и абсолютного покоя — буква «Т» в слове «терпение» состояла из семнадцати элементов, и Долгорукий выводил каждый с той же точностью, с какой полвека назад выполнял приказы отца.

Тогда он ещё не