Потом она ускорилась.

Парта скрипела под нами, ножки стучали по каменному полу. Серафима двигалась жёстко, почти зло, насаживаясь снова и снова, и каждый раз, когда она опускалась до конца, у меня темнело перед глазами. Её грудь качалась в такт движениям, соски задевали мою грудь, и я наклонился, взял один в рот, прикусил — она вскрикнула и вцепилась мне в волосы, прижимая ближе. Её пальцы обожгли холодом мой затылок, и я зашипел.

— Извини, — выдохнула она, не останавливаясь. — Само вырвалось, я не специально.

— Сильнее, — сказал я вместо ответа. — Давай, не щади меня.

Я перехватил её под бёдра, приподнял и начал двигаться сам — снизу вверх, вколачиваясь в неё так, что парта подпрыгивала. Она откинула голову назад, открывая горло, и стонала в голос, уже не сдерживаясь. Её ногти разодрали мне спину, но боль только добавляла остроты. На краю парты начал нарастать иней, но Серафима поймала себя и растопила его одним усилием воли.

— Да, вот так, — она вцепилась в мои плечи, подаваясь навстречу каждому толчку. — Ещё, не останавливайся.

Стол под нами опасно накренился. Где-то на краю сознания я понимал, что если мы сейчас грохнемся на пол, будет громко и больно, но это казалось неважным. Важно было только то, как она сжималась вокруг меня, как её бёдра бились о мои, как она вся дрожала, приближаясь к краю.

Я почувствовал, когда она кончила — её тело выгнулось, внутренние мышцы сжались так, что я едва не последовал за ней. Она закричала, коротко и хрипло, и ногти впились в мою спину так глубоко, что я зашипел от боли. Воздух вокруг нас резко похолодел градусов на десять, изо рта пошёл пар, а на ближайшем окне расцвели морозные узоры.

Но она не остановилась.

— Ещё, — выдохнула она, не открывая глаз. Температура медленно возвращалась в норму. — Я хочу ещё, не смей останавливаться.

— Окно, — сказал я, кивнув в сторону заиндевевшего стекла.

— Да плевать мне на это окно, пусть замерзает.

Я развернул её, не выходя, усадил на парту и навалился сверху. Теперь я контролировал ритм — жёсткий, быстрый, безжалостный. Её ноги обвились вокруг моей поясницы, пятки впились в ягодицы, подгоняя. Парта грохотала, ударяясь о стену позади, и мне было плевать, слышит ли кто-нибудь в коридоре.

Она кончила второй раз, когда я добавил руку между нами, нашёл пальцами нужное место и надавил. Её спина выгнулась дугой, рот открылся в беззвучном крике, и я почувствовал, как волна за волной прокатывается по её телу. В этот раз она не удержалась — мои плечи обожгло холодом так, что кожа онемела, а поверхность парты под её ладонями покрылась коркой льда.

И только тогда я позволил себе отпустить.

Накрыло так, что я почти потерял сознание. Вколотился в неё до упора, замер, и мир вокруг исчез — остались только пульсация, жар, её тело подо мной и звон в ушах.

Потом мы лежали на полу между партами — парта всё-таки не выдержала и опрокинулась в какой-то момент, но я не помнил когда. Серафима водила пальцем по моей груди, по царапинам, которые сама же оставила, и выглядела как сытая кошка, которая только что съела особенно жирную канарейку. Лёд на окне медленно таял, стекая тонкими струйками по стеклу.

— Так, давай подведём итоги наших занятий, — сказал я, глядя в потолок. — Рубашка порвана, спина разодрана, плечи отморожены, а окно покрылось инеем. Неплохо так…

— Зато парта уцелела, — она ткнула пальцем куда-то в сторону.

Мы оба повернули головы и посмотрели на перевёрнутую парту со сломанной ножкой, которая сиротливо лежала посреди аудитории.

— Ну, почти уцелела, — поправилась Серафима без тени раскаяния. — Процентов на семьдесят.

— Всё равно прогресс, — признал я. — В прошлый раз ты всю комнату в ледник превратила, а сейчас обошлось одним окном и моими плечами. Я тобой горжусь.

— А я что говорила? Контроль — это вопрос практики.

Она улыбнулась и положила голову мне на плечо, а её пальцы скользнули по свежим царапинам на груди.

Я покосился на настенные часы. Семь минут до занятия.

— Слышала, ты встречался с мадам Розой, — она произнесла это небрежно, всё ещё лёжа на полу, и в её голосе я уловил нотку, которую трудно было с чем-то спутать.

А вот и настоящая причина.

Не письмо от отца. Вернее, не только оно. Письма ей приходили регулярно, причём с самыми разными предложениями, и Серафима научилась с ними справляться. А вот слухи о том, что я провёл вечер с самой загадочной женщиной Сечи — это уже другое.

— Встречался, — сказал я, разглядывая трещину на потолке.

— И как она?

— В каком смысле?

Серафима перевернулась на живот и положила подбородок на скрещённые руки, глядя на меня.

— Говорят, она безумно красива.

— Ну… есть в этом доля правды.

Её глаза сузились.

— Вот как.

— Безумна — это точно, — продолжил я, как ни в чём не бывало. — Насчёт красоты — да, тоже верно. Но ключевое слово тут «безумна». Она из тех женщин, которые сначала очаруют, потом влюбят в себя, а потом перережут горло и будут смотреть, как ты истекаешь кровью, с лёгким любопытством на лице.

Серафима фыркнула.

— Меня, между прочим, тоже все считают отшибленной.

— Разница в том, — я повернул голову и посмотрел ей в глаза, — что ты замораживаешь только тех, кто этого заслужил. А она — всем, кто ей не понравится.

Что-то мелькнуло в её взгляде. Что-то тёплое, почти мягкое. Она быстро это спрятала, но я успел заметить.

— Я знаю, что мы договаривались, — она отвела взгляд. — Что между нами никаких обязательств, никакой ревности, всё по-взрослому. И я не имею права спрашивать, но всё-таки… ты с ней спал?

Прямой вопрос. Несмотря на всю эту подводку, она всё равно спросила напрямую, без обходных путей. Это было так похоже на Серафиму, что я усмехнулся.

— Нет.

— Почему?

— Потому что спать с такими женщинами это как жонглировать горящими факелами над бочкой с порохом. Зрелище эффектное, но финал тебе вряд ли понравится.

Она смотрела на меня ещё несколько секунд,