Шаги Артёма стихли за дверью, и Роза ещё какое-то время сидела неподвижно, слушая тишину. Снизу доносились обрывки музыки, приглушённый смех, звон посуды — обычная ночная возня, которая в её заведении не прекращалась до рассвета. Но сейчас всё это казалось далёким, будто происходило где-то в другом месте.

Камин догорал. Она смотрела, как угли подёргиваются серым, и не двигалась, потому что двигаться означало признать, что вечер закончился именно так.

Мальчишка.

Четыре недели она готовила эту встречу, продумывала каждый шаг, каждое слово, и сегодня всё шло именно так, как она задумала. Сняла маску, показала лицо, чего не делала ни для кого за последние пять лет. Рассказала про Родиона, про ожоги, про Марию, выложила козыри, которые берегла годами.

Младший Морн слушал внимательно, кивал в нужных местах, задавал правильные вопросы, и с каждой минутой она всё отчётливее видела, как он тает, как начинает смотреть на неё иначе, с той преданностью во взгляде, которая так легко превращается в поводок.

А потом он подошёл ближе и снял её маску. Сделал это так спокойно, так уверенно, будто знал заранее, что она не сможет дать ему отпор. Сжал её подбородок, заставил смотреть себе в глаза и она почему-то не стала сопротивляться. Позволила его рукам делать то, что они хотели, позволила себе откинуться в кресле, и где-то на краю сознания ещё пыталась убедить себя, что это тоже часть плана, что она всё ещё держит ситуацию под контролем.

Но затем он просто остановился, вернулся к своему креслу и снова заговорил о делах. Как ни в чём не бывало.

Что ж. Проигранный раунд — тоже информация.

Она встала и подошла к зеркалу. Маска была на месте, серебро привычно холодило кожу, и женщина в отражении выглядела именно так, как должна была выглядеть: спокойной, собранной, хозяйкой лучшего заведения в Сечи, у которой всё под контролем.

Пусть мальчишка думает, что победил. Пусть несёт это ощущение домой, засыпает с ним, греется им.

Она умела проигрывать битвы, неизменно выигрывая войну.

Лёгкий стук в дверь вырвал её из размышлений. Карина вошла без приглашения, потому что за семь лет научилась читать паузы между стуком и ответом, и сейчас пауза явно говорила «входи». Она закрыла за собой дверь и скользнула взглядом по комнате: бокалы на столике, сдвинутое кресло, маска на лице хозяйки. Ничего не сказала, просто встала у стены и стала ждать.

— Позови Стёпку, — сказала Роза, не оборачиваясь от зеркала.

Карина вышла и вернулась меньше чем через минуту. Следом за ней в комнату скользнул молодой слуга, темноволосый и тихий, из тех, кто умеет делать ровно то, что от него требуется, и никогда ничего лишнего.

Роза опустилась в кресло и щёлкнула пальцами, указывая ему место у своих ног. Он встал на колени, мягко раздвинул её бёдра и скользнул ладонями под подол платья, поднимая ткань выше. Его губы коснулись внутренней стороны её бедра, тёплые и послушные, и начали медленно подниматься выше.

Карина открыла небольшую книжицу в кожаном переплёте, даже не взглянув в их сторону. За семь лет она навидалась всякого: от Стёпки на коленях, до оргий с несколькими мужчинами сразу, когда хозяйке хотелось попробовать чего-нибудь нового. Но даже во время таких забав мадам Роза всегда оставалась холодной и сосредоточенной, будто решала в голове какую-то задачу, пока её тело использовали или ублажали. Ни румянца, ни сбившегося дыхания, ни единого признака, что ей нравилось происходящее.

Но сегодня её здоровая щека горела румянцем ещё до того, как Стёпка опустился на колени. Карина заметила это сразу, как вошла, и мудро решила не задавать вопросов. Она слишком хорошо помнила, чем такое обычно заканчивается.

В последний раз это произошло с Лизой. Глупая девочка проработала администраторшей всего три месяца и почему-то решила, что этого достаточно, чтобы понять хозяйку и начать давать ей «дружеские советы».

Однажды Лиза притащила магические крема с Дальнего Востока, которые якобы творили чудеса с ожогами. Наверное, потратила на них всё жалованье за несколько месяцев, дурочка, и была уверена, что нашла путь к сердцу хозяйки. Она преподнесла их мадам Розе при всех, в общей зале, с такой сладкой, заискивающей улыбкой, что у Карины до сих пор сводило зубы от одного воспоминания.

«Говорят, они помогают даже от самых старых шрамов», — сказала Лиза, чей голос был полон фальшивой заботы.

Роза несколько секунд смотрела на баночку в руках Лизы, и лицо её было совершенно неподвижным, будто высеченным из камня. А потом что-то в ней сорвалось, и она швырнула эту баночку девочке в лицо, резко, без замаха. Фарфор раскололся о скулу с влажным хрустом, Лиза вскрикнула и схватилась за лицо обеими руками, а кровь уже текла между её пальцами и капала на пол.

Хозяйка была на ногах раньше, чем кто-то успел вздохнуть. Глаза её горели такой яростью, что все в зале отшатнулись к стенам, включая здоровенных вышибал у двери. Она схватила Лизу за волосы, рванула вниз, заставив рухнуть на колени, и замерла над ней, тяжело дыша, глядя сверху вниз на скулящую девочку с окровавленным лицом.

«Ты думаешь, я хочу это вылечить?» — голос Розы сорвался на крик, и Карина впервые за все годы услышала в нём что-то живое, что-то настоящее, что-то страшное. — «Думаешь, мне нужна твоя сраная жалость⁈»

Потом она отшвырнула Лизу на пол, и та ударилась головой о ножку стола с глухим стуком. Роза стояла над ней, сжимая и разжимая кулаки, и дышала так тяжело, будто пробежала милю. Никто в зале не шевелился, никто не смел даже вздохнуть громко, и в этой звенящей тишине было слышно только хриплые всхлипы Лизы на полу и медленное, постепенно выравнивающееся дыхание хозяйки.

Наконец мадам Роза провела ладонью по лицу, одёрнула платье и повернулась к своим амбалам у двери. Голос её всё ещё подрагивал, когда она велела им отнести эту суку к ватаге Семипалого на месяц, без ограничений, и чтобы духу её здесь больше не было.

Ватага Семипалого была из тех, кого мадам Роза никогда не подпускала к своим девочкам. Эти отморозки ходили за четвёртый порог, туда, откуда запросто можно не вернуться, и каждый день проживали как последний.

После таких ходок они возвращались другими. Смерть дышала им в затылок неделями, страх выедал изнутри, и всё это потом требовало выхода. Они трахались так, будто хотели вколотить этот страх в чужое тело, избавиться от него через боль, через крики, через чужое унижение.