— Не знаю, господин, — парень развёл руками. — Капитан не объяснял. Только сказал, что это очень важно, и чтобы вы появились там как можно быстрее. Сказал, вы всё поймёте, когда увидите.

Я переглянулся с Серафимой. Она чуть приподняла бровь, но промолчала.

Марек не стал бы посылать гонца через весь город, если бы дело не стоило того. Это не в его стиле. Значит, там случилось что-то серьёзное, что-то, что касается меня напрямую, и выяснить это можно только на месте.

— Ладно, — я кивнул гонцу. — Свободен.

Парень с видимым облегчением кивнул, развернулся и потрусил прочь, явно радуясь, что его миссия закончилась и можно вернуться к чему-то менее нервному, чем прерывать уединение Ледяной Озёровой с наследником Морнов посреди пустого двора.

— И что там такого срочного случилось, что Марек гонца прислал? — Серафима подошла ближе, на ходу приводя в порядок растрёпанные волосы и одёргивая мантию. — Он же не из тех, кто дёргает людей по пустякам, особенно в такой момент.

— В том-то и дело, что не знаю, — я подобрал её бельё с камней и протянул ей. — Какие-то раненые ходоки, и почему-то капитану понадобился именно я, а не лекарь и не кто-то ещё. Честно говоря, не нравится мне всё это, но пока не увижу своими глазами, гадать бессмысленно.

Она забрала кружево, и я думал, что спрячет в карман, но вместо этого Серафима спокойно задрала юбку до талии, явив моему взгляду всё то, чего я минуту назад касался пальцами, неспешно натянула бельё на место и одёрнула ткань обратно, как будто ничего особенного не произошло.

Дразнит, зараза…

— Ладно, иди разбирайся со своими ходоками. Я пока присмотрю за твоими оболтусами, чтобы они тут без присмотра чего-нибудь не натворили. Маша с Потапычем должны быть в столовой, а Сизый наверняка там же крутится, выпрашивает у поварих второй обед и рассказывает им душераздирающие истории о своей тяжёлой судьбе.

— Спасибо, — я усмехнулся, представив эту картину. — Если он начнёт слишком уж надоедать, можешь его немного приморозить. Исключительно в воспитательных целях.

— С удовольствием.

Я направился к арке, и она окликнула меня, когда я уже почти скрылся за углом:

— Артём! Ты ведь помнишь, что мы не закончили? Меня оставили на самом интересном месте, и я, мягко говоря, не в восторге от такого поворота событий. Так что будь добр разобраться со своими делами побыстрее и вернуться, потому что я не собираюсь засыпать сегодня неудовлетворённой.

Я обернулся. Она стояла, прислонившись плечом к колонне, скрестив руки на груди, и её усмешка не оставляла никаких сомнений в том, что именно она имеет в виду и чего ждёт от сегодняшней ночи.

— Разберусь и вернусь, — сказал я. — Твоя комната, после полуночи. И сделай так, чтобы нас никто не побеспокоил, а то у меня уже начинает развиваться стойкая неприязнь к срочным новостям.

— Дверь заморожу так, что её не выбьет даже осадный таран, — пообещала она. — Окна тоже. А если какой-нибудь идиот всё-таки сунется, то закончит свои дни ледяной скульптурой у меня на подоконнике. В назидание остальным.

— Звучит как план.

Крикнул я напоследок и побежал.

Главный зал бань превратился в подобие полевого госпиталя, и даже магические светильники, которые обычно горели ровно и без копоти, сейчас мигали и потрескивали, будто сама атмосфера в комнате мешала им работать нормально. На лавках вдоль стен лежали четверо, и слово «раненые» к ним подходило примерно так же, как «слегка помятые» к жертвам обвала в шахте.

Первым я заметил молодого парня лет двадцати, у которого левая рука заканчивалась чуть ниже локтя бурым комком тряпок, бывших когда-то белыми. Лицо у него было серое и восковое, как у покойника на третий день, и только едва заметное движение груди говорило о том, что хоронить его пока рано. Хотя, судя по цвету кожи, это ненадолго.

Второй, мужик лет сорока и покрепче сложением, держал обеими руками повязку на животе и смотрел в потолок пустыми глазами человека, который уже всё для себя решил и теперь просто ждал, когда тело догонит сознание. Третий вообще не подавал признаков сознания, дышал с хрипом и бульканьем, а на губах у него пузырилась розовая пена, что означало пробитые лёгкие и билет в один конец, даже если бы сюда телепортировался лучший целитель Империи со всей своей свитой.

А вот четвёртого я узнал не сразу, потому что морщинистое лицо стало землисто-серым, будто из него выкачали всю кровь. Степан. Тот самый старик, который стал моим первым покупателем ещё в лавке Ефима, когда сам Ефим валялся в отключке после нашего знакомства.

Потом мой взгляд сполз ниже, к правой ноге, и я понял, почему Марек написал «быстрее». От колена и ниже там было месиво из раздробленных костей и разорванной плоти, с белыми осколками, торчащими сквозь бурое мясо. Кто-то наложил жгут выше колена, грамотно и профессионально, но это была отсрочка приговора, а не помилование.

Марек стоял у дальней стены, целый, слава местным богам, но грязный с головы до ног, и лицо у него было такое, будто он не спал минимум трое суток, а потом ещё сутки провёл в компании, которую не выбирал.

Рядом с ним обнаружился Соловей, бледный как свежая побелка, с повязкой на голове, пропитавшейся бурым, и привалился он к стене так, словно без этой опоры немедленно сложится пополам и больше уже не встанет.

Между ними и лавками с ранеными работал личный лекарь мадам Розы, пожилой мужик с красными от недосыпа глазами и руками, которые двигались быстро и уверенно, несмотря на кровь по локоть. Настоящий профи, из тех, чьи услуги стоят столько, что большинство ходоков предпочли бы сдохнуть, чем платить. Впрочем, судя по тому, что лежало на лавках, некоторым из них это и предстояло.

— Хорошо, что быстро, — сказал Марек, шагнув мне навстречу и вытирая руки о штаны, хотя чище они от этого не становились.

— Что случилось?

Он тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и кивнул в сторону раненых.

— Эти шестеро пошли к гроту у Чёрного моря за травами. Ходоки каждый год туда таскаются перед сезоном дождей, собирают какую-то особую дрянь, которая растёт только там и только в это время. Дожди уже начались, так что им надо было успеть за день-два, иначе всё зальёт к чёртовой матери и жди