Если я хоть что-то понимал в женщинах, то это было приглашение.

Я остановился в полушаге от неё. От Серафимы тянуло холодом, тем самым, от которого большинство людей шарахались как от чумной, но я не большинство, и она это знала.

— Шестьсот отжиманий, — сказала Серафима вместо приветствия. — Здоровяк на пятисотом выглядел так, будто вот-вот отдаст богам душу прямо на моих глазах.

— На шестисотом было ещё живописнее, но он как-то выкарабкался.

— Ты — жесткий.

— Я — эффективный. Это не совсем одно и то же, хоть многие люди и путают.

Она чуть качнула головой, и прядь волос скользнула по щеке. В полумраке между колоннами её глаза казались темнее обычного, и привычного льда в них не было, а было что-то совсем другое, что-то, что Серафима прятала от всего мира за яростью и репутацией ледяной королевы.

— Ты странный, — сказала она негромко и чуть склонила голову, разглядывая меня так, будто пыталась понять, как я устроен. — Иногда мне кажется, что я тебя раскусила, что ты смотришь на меня так же, как я на тебя, и всё понятно, и можно выдохнуть. А потом ты поворачиваешься, и в глазах снова появляется что-то… холодное. Спокойное такое. Уверенное. И я думаю, что просто дура, которая напридумывала себе невесть что на пустом месте.

— И часто ты себя дурой считаешь?

— Никогда, — она чуть вздёрнула подбородок. — Поэтому и бесит.

— Что именно бесит?

— Что рядом с тобой не понимаю, кто я. То ли Ледяная Озёрова, от которой все шарахаются, то ли девчонка, которая краснеет от одного взгляда понравившегося ей парня. Ненавижу это ощущение.

— Но всё равно стоишь здесь.

— Стою, — она усмехнулась. — Кто знает, может мне просто нравится причинять себе боль…

Она смотрела на меня снизу вверх, потому что я был выше почти на голову, и молчала, и я молчал тоже, и тишина между нами была не неловкой, а какой-то другой. Выжидающей. Из тех, которые обычно заканчиваются либо поцелуем, либо дракой, и мы оба прекрасно понимали, какой вариант сейчас ближе.

К чёрту.

Я шагнул вперёд, одной рукой обхватил её за талию, другой зарылся пальцами в волосы на затылке и притянул к себе. Она не сопротивлялась, наоборот, подалась навстречу с таким голодным выдохом, будто ждала этого целую вечность, и её ногти впились в мои плечи сквозь ткань мантии так, что завтра останутся следы.

Но мне было на это плевать.

Поцелуй получился жадным, грубым, без намёка на нежность. Я прикусил её нижнюю губу, и она застонала мне в рот, тихо и хрипло, а потом ответила тем же, и во рту появился привкус крови, и это только раззадорило нас обоих. Её губы были прохладными, но язык горячим и требовательным.

Я толкнул её спиной к колонне, жёстко, без церемоний, и камень глухо отозвался. Серафима охнула от удара, но не от боли, и её глаза потемнели так, что фиолетовый почти исчез в расширенных зрачках.

— Ещё, — выдохнула она.

Моя рука скользнула по её бедру, задирая юбку всё выше и выше, пока пальцы не сжали упругую попку под тонким кружевом. Серафима вскинула ногу и обхватила моё бедро, притягивая ближе, и когда я прижался к ней, она запрокинула голову и закусила губу, чтобы не застонать в голос.

— Самоуверенный… — выдохнула она срывающимся голосом, когда я качнул бёдрами. — Ты хочешь прямо здесь? Не боишься, что мы разнесём половину Академии?

— У меня уже целая ремонтная бригада появилась, — я наклонился к её шее и прикусил кожу там, где бешено билась жилка, и она вздрогнула всем телом. — Причем, натренированная. За последний месяц им пришлось много практиковаться.

Она рассмеялась, низко и хрипло, и этот смех вибрацией прошёл по моим губам.

— Ты невозможный…

— Это комплимент?

— Заткнись и продолжай.

Я развернул её лицом к колонне одним движением, и она упёрлась ладонями в шершавый камень, прогнувшись в пояснице так, что вид открылся просто невозможный. Юбка задралась до талии, и я провёл ладонью по изгибу её спины, от лопаток до поясницы и ниже, чувствуя, как она дрожит под моими пальцами и подаётся навстречу каждому прикосновению.

— Артём… — её голос сорвался, когда моя рука скользнула между её бёдер. — Артём, если ты сейчас остановишься, я тебя убью…

Мои пальцы нащупали край кружевного белья и потянули вниз, медленно, мучительно медленно, наслаждаясь каждым сантиметром обнажающейся кожи. Серафима застонала сквозь зубы и подалась назад, прижимаясь ко мне всем телом, требуя большего, и тонкая ткань соскользнула по её бёдрам и упала к щиколоткам.

А потом я услышал шаги из-за угла, и мы отпрыгнули друг от друга за долю секунды до того, как во двор вылетел запыхавшийся пацан. Когда я обернулся, Серафима уже стояла в двух шагах от меня и одёргивала юбку с таким невозмутимым видом, будто просто поправляла складки после прогулки. Руки скрещены на груди, лицо каменное и на нём ни грамма смущения.

Почти убедительно, если не замечать сбитое дыхание, румянец от скул до ключиц, припухшие искусанные губы и то, как она едва заметно сжимала бёдра, пытаясь унять пульсацию между ног.

А ещё её кружевное бельё осталось лежать на камнях у подножия колонны, но парень этого точно не заметил, потому что был слишком занят попытками отдышаться и не умереть от недостатка воздуха прямо на месте.

— Г-господин Морн! — выдавил парень между судорожными вдохами. — Там это… капитан… бани… срочно…

Он согнулся пополам, упираясь руками в колени, и из его рта вырывались только хрипы и обрывки слов, из которых невозможно было сложить ничего осмысленного.

— Стой, — я поднял руку. — Отдышись сначала, а уже потом говори.

Парень кивнул, судорожно хватая ртом воздух. Десять секунд, пятнадцать, двадцать. Наконец он выпрямился, всё ещё тяжело дыша, но уже способный связать больше двух слов подряд.

— Капитан Ковальски, — выпалил он. — Пол часа назад вернулся из Мертвых Земель и притащил каких-то раненых ходоков в бани к Мадам Розе. Велел найти вас и передать, чтобы вы срочно туда явились.

Я нахмурился.

— Раненых ходоков? И при чём тут я? Их к лекарю надо вести, а не