Тощий сглотнул, и я видел, как дёрнулся его острый кадык, но он промолчал. Здоровяк переглянулся с нервным, и между ними проскочило что-то вроде немого вопроса. Невзрачный смотрел в землю, и плечи его чуть ссутулились, будто на них положили невидимый груз. Только молодой не отвёл взгляда, стоял и смотрел на меня в упор, и я видел, как за его глазами работает мысль, прикидывая шансы и раскладывая задачу на части.

— Можете делать подходами, можете отдыхать между ними, можете материться в перерывах сколько душе угодно, — добавил я. — Мне плевать на метод, которым вы будете это делать. Мне важен только результат.

На несколько мгновений повисла тишина.

Пятеро переглядывались, и я видел, как они прикидывают в уме, осознавая, во что ввязываются. Тысяча отжиманий за четыре часа — это не шутка и не преувеличение. Это пот, который будет заливать глаза. Это боль в мышцах, которая превратится в агонию где-то на середине пути. Это руки, которые откажут и перестанут слушаться, и тогда придётся заставлять их работать одной только волей. Это выбор между «хочу» и «могу», между желанием и готовностью платить за него настоящую цену.

Большинство людей этот выбор проваливают. Я хотел посмотреть, из какого теста сделаны эти пятеро, и сколько из них дойдёт до конца.

— Я выхожу, — сказал невзрачный, и голос у него был тихий, почти виноватый.

Все повернулись к нему. Он стоял, опустив плечи ещё ниже, и смотрел куда-то мимо меня, в пустоту за моей спиной.

— Тысяча это… я не смогу, — он покачал головой — Я трезво оцениваю свои возможности, поэтому нет смысла даже пробовать…

— Выход там, — я кивнул в сторону арки, не меняя тона. — Удачи тебе.

Он кивнул, коротко и благодарно, развернулся и пошёл прочь. Не оглянулся ни разу, и я смотрел ему в спину, пока он не скрылся за аркой. Две недели работы, две недели пота и боли, и всё это коту под хвост, потому что в последний момент не хватило веры в себя.

Хотя нет, не совсем так. Парень честно оценил свои силы и признал, что не потянет, а это требует определённого мужества. Не каждый способен посмотреть правде в глаза и сказать «я не смогу», вместо того чтобы лезть напролом и позориться. В другое время, в другом месте, с другой задачей он бы может и справился. Но мне сейчас нужны были не те, кто умеет трезво оценивать свои шансы. Мне нужны были те, кто готов рвать жилы, даже когда шансов нет вообще. Те, кто будет ползти вперёд на одном упрямстве, когда тело уже сдалось и разум кричит остановиться.

А этот парень ещё получит свой шанс, в этом я был уверен. Просто не сегодня.

Остались четверо. Я дал им несколько секунд, чтобы передумать, но никто не двинулся с места. Четыре пары глаз смотрели на меня, и в каждой из них я видел одно и то же: страх, смешанный с решимостью. Они боялись, это было очевидно, но и отступать они не собирались.

— Хорошо, — я кивнул и повернулся к Сизому. — Будешь следить за ними. Считаешь отжимания, следишь, чтобы никто не халтурил, и докладываешь мне, если кто-то сдастся.

Сизый аж приосанился, расправив перья так, будто ему только что вручили генеральские погоны.

— Понял, братан! Не подведу! — он вскочил с места и прошёлся вдоль строя, заложив крылья за спину и задрав клюв. — Так, внимание, черви! Я теперь ваша мамка, папка и злая тёща в одном лице! Следующие четыре часа вы будете любить землю так, как не любили ни одну женщину! Вопросы⁈

Здоровяк посмотрел на него с выражением, которое обычно предшествует убийству, но Сизый уже вошёл в раж и ничего не замечал.

— Вижу, что вопросов нет, и это правильно! Отжимания начиииинай! Раз! Два! Раз! Два! Жопы не задирать, вы мне тут не павлины на случке! Ниже, ниже, я сказал! Тощий, ты что творишь⁈ Это отжимание или брачный танец умирающего лебедя⁈

Я оставил это представление и направился к дальней стене, где Маша сидела рядом с Потапычем. За спиной продолжал разноситься голос Сизого:

— Пятнадцать! Шестнадцать! Здоровяк, хорош пыхтеть как больной кабан, соседи жалуются! Нервный, руки шире! Ещё шире! Ты отжимаешься или пытаешься себя обнять⁈

Надо признать, роль сержанта-самодура давалась ему на удивление естественно. То ли талант, то ли призвание, то ли просто накопившаяся потребность поорать на кого-нибудь, кто не может дать сдачи. В любом случае, с этими четверыми он справится, а у меня были дела поважнее.

Маша сидела на земле, скрестив ноги и закрыв глаза. Медвежья лапа лежала у неё на плече, и каждые несколько секунд я видел, как по ней проходит едва заметная дрожь. Работа шла. Медленно, но шла.

Со стороны они выглядели как милая картинка из детской книжки: маленькая девочка и её огромный мохнатый друг, греющиеся в лучах солнца. Настоящая идиллия.

Вот только я видел то, чего не видели другие.

Каждые несколько секунд ядро Потапыча мягко пульсировало, посылая через точку контакта крошечный импульс энергии, имитирующий входящий урон. Микродоза, настолько слабая, что обычный человек её бы даже не почувствовал. Но ещё месяц назад Маше хватало и этого, чтобы сорваться в панику и отключиться от реальности.

Когда я впервые объяснил Потапычу, что от него требуется, то ожидал долгих попыток и ошибок. Всё-таки задача была не из простых: дозировать импульсы так, чтобы Маша чувствовала воздействие, но не захлёбывалась в страхе. Слишком сильно — и она сломается. Слишком слабо — и толку не будет. Нужен был ювелирный баланс, который я сам нащупывал бы неделями.

А вот медведь понял с первого раза.

То ли он оказался умнее, чем выглядел, то ли их с Машей связь работала на каком-то уровне, который я пока не мог до конца разобрать. Фамильяры чувствовали своих хозяев, это я знал из теории, но такая тонкая настройка, такое интуитивное понимание, сколько именно может выдержать партнёр… Это было что-то большее. Что-то, чему я пока не мог подобрать названия.

Сейчас Маша сидела спокойно и ровно дышала. Не вздрагивала, не напрягалась, не пыталась отодвинуться. Просто принимала импульс за импульсом, и с каждым разом её тело всё лучше понимало, что бояться нечего.

Я подошёл ближе. Потапыч приоткрыл один глаз, убедился, что это я, и закрыл обратно с видом работника,