— Три часа, — повторил я и повернулся в сторону пристройки, повысив голос так, чтобы долетело через весь двор. — Сизый, ты серьёзно? Три часа подряд?

— Ну не совсем подряд! — проорал он в ответ. — С перерывами! На обед! И на туалет! И ещё я вздремнул немного!

Серафима продолжила тем же ровным голосом, уже не утруждая себя криками через двор:

— Он спрашивал, правда ли Озёровы слышат лучше обычных людей. Интересовался, могу ли я шевелить ими по отдельности. Предлагал проверить, не мёрзнут ли они зимой.

— Разумные вопросы, — заметил я. — Для существа с отсутствующим инстинктом самосохранения…

— Да я просто спросил! — донеслось от пристройки, и из-за угла показалась голова Сизого с перьями, стоящими дыбом. — Из научного интереса! Расширял кругозор!

— Кругозор он расширял, — я покачал головой. — А мог бы расширить продолжительность жизни. Что было дальше?

Серафима посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на мрачное удовлетворение.

— А потом он спросил, не вяжу ли я на них специальные чехольчики. Тёплые. На зиму. И добавил, что розовые мне бы очень подошли.

Я медленно повернулся к пристройке.

— Розовые, — повторил я. — Сизый, ты порекомендовал ей розовые чехольчики на уши?

— Ну а какие ещё⁈ — он высунулся чуть больше и теперь метался взглядом между мной и Серафимой как загнанный зверь. — Синие бы с глазами не сочетались! Зелёные это вообще прошлый век! Я же хотел как лучше!

— Ты хотел как лучше, — повторил я, — а получилось, как всегда.

— Я думал, мы уже достаточно близки для модных советов!

— Вы знакомы четыре недели, и три из них она пыталась тебя убить.

— Но ведь не убила же! — Сизый всплеснул крыльями. — Значит, ценит!

Где-то у стены кто-то из студентов тихо хрюкнул от смеха и тут же заткнулся, когда Серафима повернула голову в его сторону.

— Сизый, — сказал я устало, — у тебя в голове вообще есть что-нибудь, кроме перьев и сквозняка?

— Обижаешь, братан. Там ещё оптимизм.

— Оптимизм, — вздохнул я. — Ну это многое объясняет.

Серафима подняла руку, и над её ладонью начал формироваться очередной шип. Медленно, демонстративно, и был он заметно крупнее предыдущих. Губы её чуть изогнулись, и я узнал это выражение. Так выглядит кошка, которая загнала мышь в угол и теперь решает, поиграть ещё или уже закончить.

— Братан! — донесся охрипший голос Сизого из-за пристройки. — Ну хватит уже! Я всё понял! Никаких больше советов по моде! Вообще никаких советов! Я буду нем как рыба!

— Поздно, — отозвалась Серафима, и в её голосе слышалось откровенное удовольствие. — Надо было думать до того, как открыл клюв. А теперь…

Шип над её ладонью засиял ярче, и студенты у стен притихли, наблюдая за нами с тем особым вниманием, которое люди обычно уделяют чужим неприятностям.

— Серафима, погоди, — я поднял руку в примирительном жесте. — Это пернатое недоразумение формально числится моим долговым рабом, и потраченные на него деньги он ещё не отработал. Убьёшь его сейчас, и я останусь в минусе.

Она чуть склонила голову, и в её глазах мелькнуло любопытство.

— И сколько ты на него потратил?

— Пять тысяч золотых.

Серафима моргнула. Потом посмотрела в сторону пристройки, за которой прятался Сизый, потом снова на меня, явно пытаясь понять, шучу я или нет.

— Пять тысяч, — повторила она медленно. — За эту курицу-переростка?

— Это долгая история, — я развёл руками. — Но факт остаётся фактом: пока он не отработает хотя бы половину, я бы предпочёл, чтобы он дышал.

Из-за пристройки донеслось возмущённое «я не курица!», которое мы оба проигнорировали.

Серафима прищурилась, разглядывая меня, и я видел, как она прикидывает, стоит ли игра свеч. Шип над её ладонью медленно таял, стекая каплями на землю, но она этого словно не замечала.

— Пять тысяч, — пробормотала она себе под нос. — Чёрт… ладно, живи пока, пернатый. Но только потому, что мне жалко чужих денег.

— Четыре дня, — добавил я. — Дай ему четыре дня подумать над своим поведением, и если он за это время опять что-нибудь ляпнет про уши, я тебе его сам приведу. За шкирку.

Серафима шагнула ближе, так близко, что я почувствовал исходящий от неё холод, и понизила голос до шёпота:

— Артём, приструни его, пожалуйста. Ну серьёзно, у меня ведь репутация ледяной стервы, а он тут клоунаду устраивает на весь двор. Ещё пара таких сцен, и остальные решат, что меня можно безнаказанно доставать.

— Понял, — я кивнул так же тихо. — Поговорю с ним.

Она отступила на шаг, и её лицо снова стало непроницаемым.

— Братан! — взвыли из-за пристройки. — Так я прощён или нет? А то у меня лапы затекли тут прятаться!

Я обернулся в сторону пристройки и повысил голос ровно настолько, чтобы долетело.

— Сизый, ты всё услышал? У тебя четырёхдневный испытательный срок. Ни слова про уши, ни слова про внешность, вообще ни слова, если не уверен на сто процентов, что оно не взбесит Серафиму.

— Понял, братан! — донеслось из-за угла. — Буду нем как рыба! Как мёртвая рыба! Как рыба, которую уже съели и переварили!

— Вот видишь, — я повернулся к Серафиме. — Уже учится.

Хотя, если честно, я бы не поставил на его выдержку даже медяка. Сизый и молчание сочетались примерно так же, как огонь и порох: теоретически можно держать рядом, но рано или поздно обязательно рванёт.

Она фыркнула, коротко и неожиданно, и этот звук был настолько непривычным для Ледяной Озёровой, что кто-то из студентов у стены тихо охнул.

— Ладно, — протянула она. — Четыре дня. Но если он хоть полслова…

— Тогда я лично подержу его за крылья, пока ты будешь целиться.

— Договорились.

Она опустила руку окончательно, и последние капли растаявшего льда упали на землю. Воздух вокруг неё потеплел, хотя всё ещё оставался прохладнее, чем в остальном дворе. Из-за пристройки донёсся долгий, прочувствованный вздох облегчения, а с крыши вспорхнула стайка голубей, обычных, маленьких, неспособных довести криомантку до белого каления одним вопросом про вязаные аксессуары.

Везёт же некоторым.

Сизый выбрался из своего укрытия и потрусил ко