Она уважала императора, а в её правилах было уважать людей только достойных уважения.

Что-то она знала про него лично, что-то от доверенных лиц и приближённых к государю.

А вот сам я пока не знал, какой на самом деле император Пётр Четвёртый Николаевич.

Знал я о нём только одно (и то лишь со слов Оскара) — что год назад он прочитал завещание Михаила Ломоносова и потребовал Кладезь у моего отца, обещав ему титул Государственного Алхимика. Он даже намекнул, что отдаст этот титул любому другому — тому, кто принесёт Кладезь. Так он подстегнул рвение моего отца и, возможно, даже переборщил.

Сам государь, кстати, не был алхимиком.

Он был магом-светочем с наивысшим рангом Просветлённого Творца, а такой ратный маг — без преувеличения, машина-убийца и один стоит целой армии.

К тому же, Пётр входил в касту Святых Судей, как и дед Архип, только при его статусе он действительно обладал возможностью официально судить, карать или миловать.

Когда нас наконец пригласили в кабинет, император даже не поднял головы.

Он сидел за рабочим столом и внимательно изучал бумаги. Перед ним лежали несколько папок разного цвета и перо с чернилами.

А ещё я заметил на столе значок на золотой подставке.

Значок Государственного Алхимика.

Когда я увидел его, то внутри будто что-то ёкнуло, не знаю, что это было: то ли просто восхищение искусно созданным изделием, то ли тем, что он символизирует.

Это был тяжёлый и массивный золотой значок, который сложно не заметить, если прикрепить его на лацкан пиджака.

Вместо двуглавого орла на значке был двуглавый гомункул-грифон.

В одной лапе он держал алхимическую колбу, а в другой — императорскую державу, увенчанную огнём. На груди грифона мерцал щиток с гранями — символ Философского Камня.

На ободе значка темнела надпись на старославянской вязи:

«РАЗУМОМ И ОГНЕМЪ».

Это был чистый символизм.

Монументальность и мощь.

Слияние магии с государством.

Княгиня Лаврова тоже уставилась на значок, как и я. Этот титульный символ не видел света вот уже сто сорок лет, а теперь стоял на столе императора так красноречиво, будто обещал сделать алхимию снова великой, какой она и должна быть.

И вот наконец Пётр поднял голову и посмотрел на нас.

Затем спокойным и глубоким голосом пригласил расположиться в креслах напротив.

В этот момент я смог хорошо разглядеть его лицо. Усы и бакенбарды придавали ему солидности, но глубокая морщина на лбу и небольшие залысины сразу выдавали возраст.

Внешне это был широкоплечий и моложавый атлет.

Ему было пятьдесят пять.

Я часто видел его на портретах, открытках и марках, но бумага не передавала энергетику и силу магии, а она у него зашкаливала.

От взгляда его проницательных и холодных серых глаз княгиня напряглась, хоть и не подала виду.

— Как ваши дети, Дорофея Ивановна? Всё ли в порядке? — спросил у неё император, будто это была беседа за чашкой чая в дружеском кругу.

На самом деле он задал не просто вежливый вопрос по этикету.

Так Пётр давал понять, что знает о том, что случилось с детьми княгини Лавровой. И самое главное — по какой причине это случилось.

Женщина уважительно склонила голову.

— Благодарю великодушно, Ваше Величество. С божьей милостью и при поддержке добрых людей, всё с ними теперь хорошо.

— Рад, — кивнул он, перевёл взгляд на меня и спросил: — Вы пришли взглянуть на завещание вашего предка, господин Ломоносов?

Вообще-то, я ждал вопроса в духе «Как поживает ваш батюшка, Илья Борисович?», но император не удостоил моего отца никаким вниманием. Даже таким.

Пётр сразу перешёл к главному, и это был вовсе не Борис Ломоносов.

— Да, Ваше Величество, — ответил я, глядя ему в глаза. — Если возможно увидеть завещание, то я был бы весьма признателен.

— Это ваше законное право, — заметил Пётр. — Разве ваш отец не рассказал вам о нём ещё год назад?

Ну вот он и упомянул о моём отце.

Правда, в его голосе сразу же послышалось раздражение.

— Нет, не рассказал, Ваше Величество.

На это Пётр лишь сощурился, от него сразу повеяло угрозой.

— Что ж, а должен был рассказать, — процедил он. — Таково было ему моё личное веление. Он должен был следовать завещанию своего предка в точности. Но он поступил иначе.

Пётр открыл красную папку, достал слегка пожелтевший листок с ровными строками ртутных чернил, а также с гербом Государственного Алхимика и гербом рода Ломоносовых.

Затем положил листок на стол и подвинул в мою сторону.

— Ознакомьтесь.

Я взял в руки документ и с волнением вчитался в строки, написанные рукой Михаила больше ста лет назад, но проявившиеся на листе только в прошлом году.

Да, он действительно написал о том, что при появлении наследника с даром ртути следует отправить его в дальнюю усадьбу. Не сослать, как сказал мой отец, а отправить.

Было здесь и требование «взрастить в нём любовь к наукам, разумному поведению и простой человеческой жизни, к пониманию добра и зла, к тому, чтобы дерзал он мужеством отчизну прославить».

А ещё Михаил написал, что «ежели ему малое будет неподвластно, то и большее ему будет невозможно».

Ну и последнее:

'В усадьбе сией размещена бесценная Кладезь, оставленная мной для служения людям и отчизне.

Но чтобы открыть сие сокровище, помните важнейший закон логики, потомки мои — ничто не может произойти без достаточного основания'.

Прочитав всё это, я ощутил нечто вроде озарения.

Господи! Если бы алхимики моего мира были хоть немного такими же мудрыми, как Михаил, то всё могло сложиться иначе!

Он ведь прямо говорит о том, что если не будет достаточного основания открыть Кладезь, то её никто и не увидит.

Это же так очевидно!

О чём думал мой отец, когда читал завещание? Точно не о служении людям и отчизне, и не о законах логики.

Он извратил смысл завещания