Отшельник всполошился и попытался втиснуться между лежанкой и бородачом.

— Не делай этого! — вскрикнул он. — Тогда он точно умрёт! Ещё одна рана означает потерю крови, тело не выдержит. Ты его убьёшь!

— Да мне всё равно, — рявкнул Гирис. — Он всё одно сдохнет! Сам же сказал…

Он уже примерял кинжал к суставу, перебирал пальцы императора, шепча себе под нос:

— Вот этот… кривой палец… узнают. Видно, был когда-то сломан… да и сросся так… приметный, угу… — удовлетворённо пробормотал он. — И перстень… императорский. Точно мне поверят.

Он прищурился, оценивая, как удобнее начать резать, и продолжил:

— Осталось только придумать, как всё это провернуть, чтобы не попасться. Через каких-нибудь посыльных… да, только где их найти, чтобы не безмозглые были… Но ничего, я придумаю.

— Погоди, — воскликнул травник. — Положи хотя бы палец на доску. Так сподручнее резать.

— А ведь и правда, — хмыкнул Гирис и обернулся к травнику, мол, давай свои приспособления.

В этот момент старик разжал ладонь и резко сдул что-то прямо в лицо разбойнику.

Фух!

Белесый порошок с лёгким зеленоватым оттенком, словно пыльца лесных цветов, взвился облачком и попал Гирису в глаза, ноздри, рот. Тот судорожно вдохнул, закашлялся — и сразу же заорал:

— Глаза! Мои глаза! Почему так жжёт⁈ Что ты сделал⁈ Убью! Где ты⁈

Он зажмурился так сильно, что морщины разбежались по лицу, словно он хотел всё его собрать в комок. Но открыть глаза Гирис уже не мог, порошок разъедал глаза, будто кто-то вылил туда кипящее масло. Крича и рыча, он метался по комнате, натыкаясь на стены, на стол и лежанку. Кинжалом, который приготовил для императора, махал теперь вслепую, тыкая во все стороны и пытаясь зацепить старика.

Он не услышал, как Урус обошёл его сзади. Старик схватил с печки котелок со смолой, та только что закипела. Урус собирался залить щели в хижине, чтобы не продувало ночью и раненый не мёрз.

Но сейчас…

Обжигая пальцы, старик поднял котелок, тихо подкрался к ослеплённому Гирису и с размаху надел котелок тому на голову.

Кипящая смола хлестнула по лицу, глазам, полилась по щекам, расплавляя кожу мгновенно, прожигая до кости.

Гирис взвыл подобно зверю. Он метался по хижине, натыкаясь на стены, упираясь ладонями в доски, но смола уже прожгла плоть.

Наконец, с размаху ударившись головой о стену так, что едва не завалилась вся хижина, он рухнул. Дёрнул пару раз ногами и затих.

Звериные его крики резко прекратились. Гирис умер быстро, но в страшнейших муках прошли его предсмертные секунды.

Урус же глядел на него, тяжело дыша и с трудом опираясь на каменную печь. Ноги его дрожали, но, кажется, подкосили старика вовсе не усилия тела.

— Двадцать лет я никого не убивал. — проговорил отшельник. — С тех пор, как перестал быть разбойником и поселился здесь. Думал, что никого уже не убью. Что буду лечить зверей, подкармливать птиц.

Он покачал головой.

— Но ты пробудил во мне прошлое сам. Ты повинен в этом. И в том, что теперь отправился прямиком в царство Стылого Бога.

Он распахнул двери хижины, ухватил тело Гириса за ноги и, поднатужившись, выволок наружу вместе с приросшим к черепу котелком.

* * *

Глава ордена джаллов Лоун Драс вошёл на постоялый двор «Лисья нора». Прошёл через трактирный зал, полный народа.

Вечер гудел, трактир жил своей обычной хмельной жизнью, кружки стучали о столы, тут и там раздавались смех и шум, жареное мясо дымилось на подносах. Никто из посетителей не обратил внимания на странного гостя в неприметной серой одежде, с двумя короткими мечами на поясе.

Лоун поднялся на второй этаж и пошёл по коридору. Вот нужная дверь. Он деликатно постучал.

— Войдите, — послышалось приглушенно изнутри.

Голос был женский, хорошо гостю знакомый. Джалл открыл дверь и вошёл.

Лиса поднялась из-за стола навстречу. На ней был гладкий шелковый халат, запахнутый не слишком туго, так что он едва прикрывал грудь, соблазнительно открывал пупок и стройные ноги. Халат был таким лёгким, что казалось, эта паутинка совсем не скрывает, а лишь подчёркивает её наготу.

Лиса тепло улыбалась.

— Ты пришёл, — проговорила она, мягко шагая ему навстречу.

Её руки обвили его шею, она слегка коснулась губами его щеки, будто дразня, и тут же мягко отпрянула. Приглашающе потянула его к столику, где уже стоял кувшин вина, фрукты, сыр.

— Садись, отведай со мной яств, пригуби вина, — сказала она. — Я так скучала по тебе. И когда ты был последний раз… — Лиса провела пальцем по его руке. — Я поняла, что ты для меня… не просто прошлое… И что хочу, чтобы у нас всё повторилось.

— Хм… — вскинул бровь джалл.

— Нет, ничего не говори, — перебила она, увидев, как он открыл рот, чтобы что-то возразить. — Я знаю, ты человек черствый, бесчувственный. Для тебя я всего лишь забава. Так и было, и так будет. Но я… хочу быть этой забавой. Понимаешь?

— Для этого ты меня звала? — хитро прищурился Лоун.

— А этого что же, тебе мало? — Лиса недобро зыркнула на него.

— Я думал, — продолжил джалл, — ты хочешь сообщить кое-какие важные сведения.

— Важные? — переспросила Лиса. — Что может быть важнее моих чувств? Моих желаний? Для меня это самое важное. А для тебя всё это пустое. Что ж…

Она разлила вино по бокалам и один придвинула гостю.

Он лишь пригубил напиток, а Лиса сделала несколько жадных глотков, затем поставила бокал и наклонилась чуть ближе.

— Не молчи, — сказала она. — Поговори со мной. Хотя бы сделай вид, что тебе интересно.

— Сейчас сложная пора, не время для пустых разговоров, — нахмурился Лоун.

Но было видно, как он поглядывает на бокал и на хозяйку.

— Ты даже сейчас, когда подступает ночь, не можешь расслабиться, — Лиса провела пальцами по его руке. — Не можешь отвлечься от своей службы. Столь важной, а всё же… не могущей заменить тебе всю жизнь.

— Император пропал, — сказал Лоун. — Мои люди ищут его повсюду. Есть подозрение, что его убили. Что это вовсе не несчастный случай. Но мы не можем найти даже тело.

Он всё же отпил вина, но всё ещё хмурился, споря с собой. Пальцы его слегка дрогнули.

Лоун впервые за долгое время почувствовал, что хочет рассказать, хочет поделиться с кем-то. Хочет выговориться, хоть немного. Он всю жизнь молчал, прятал чувства под каменной маской и никогда ни перед кем не выдавал ничего. Подчинялся хозяину,