— Почему они нас держат здесь? — тихо произнесла Ингрис, глядя на серую стену. — Почему король нас предал? Почему просто не убили?

— Тише, тише, красавица, — успокаивал её старик. — Мы ещё поживём. Не торопись умирать в неволе.

В открытом бою Ингрис была сильнее Рувена, иногда даже намного. Но в темнице, где нет ни света надежды, она выглядела надломленной, слабой, хрупкой.

«Всё-таки женщина…» — думал Рувен. И все эти дни он пытался поддерживать в ней бодрость, отвлечь от мрачных мыслей.

Им бросали еду раз в день. Это был чёрствый, кислый хлеб на мякине, который едва можно было жевать. Воду приносили в кувшине. Этого было достаточно лишь для того, чтобы не умереть сразу.

— А Эльдорн… он же спасся? — с надеждой спросила Ингрис.

— Да, да, наш герой Эльдорн, — кивнул Руван. — Я видел, как он разметал кромников. Надеюсь, они его не достали. А если бы достали — он бы сидел здесь с нами.

Он положил руку ей на плечо и усмехнулся.

— А значит, он сбежал. А уж это значит, нам нельзя терять надежду.

Ингрис подняла голову.

— Значит, он придёт за нами. Значит… он нас спасёт.

— Обязательно, — кивнул Рувен. — Он придёт.

— Но как он узнает, где мы? — чуть не плача, произнесла Ингрис, снова теряя надежду. — А если даже узнает… эта башня… эта тюрьма… она неприступна.

Она кивнула на скелет, прикованный цепями к стене. Белые кости тускло поблёскивали в полумраке, будто предупреждая их о неизбежности мучительной гибели.

— Смотри. Мы скоро станем такими же… белеющими костями вечных пленников подземелья.

— Отбрось мрачные мысли, девочка! — воскликнул Рувен. — Ты должна верить!

Он сел рядом.

— Если не в себя, то в Эльдорна. Он спасёт нас. Он придёт. Поверь моему жизненному опыту: он нас не бросит.

— Я верю, — прошептала Ингрис. — Верю, что он нас не бросит, но верю и в другое. Что он может… сгинуть, спасая нас. Лучше бы он не приходил.

— Да что ж ты будешь делать-то! — всплеснул руками Рувен. — Откуда у тебя в душе столько мрака?

— А ты разве не видишь, старик, что нам конец? — тихо спросила она.

— Нет, — уверенно сказал Рувен. — Если бы нас хотели убить — нас бы уже убили. А раз держат живыми, значит, мы им зачем-то нужны. И кормят. Не бог весть как, но кормят.

Он усмехнулся, стараясь подбодрить.

— Если тебе не хватает… хочешь, я поделюсь с тобой своей коркой хлеба, когда принесут еду. Отдам тебе свою долю. Я как-нибудь переживу до следующего дня. Хочешь?

Ингрис молчала. Он смотрел на её внимательно.

— У тебя организм молодой, — сказал Рувен мягче. — Тебе нужно больше пищи. Больше сил. Даже в покое, в ожидании ты их тратишь быстрее, чем я.

Ингрис прижала руки к груди и молча кивнула, то ли в знак благодарности, то ли чтобы скрыть дрожь, которая пробежала по ее телу.

— Спасибо, Рувен… — по щеке Ингрис скатилась слеза. — Спасибо тебе. Не думала, что ты такой…

— Какой — такой? — вскинул седую бровь Рувен, прижав воительницу к груди, как родную дочь, и поглаживая по голове.

— Ну… я думала, ты любишь только себя и заботишься только о себе.

— А я такой и есть, — хохотнул Рувен. — Но знаешь… у меня никогда не было дочки, а так хотелось.

— Ну что вы там обнимаетесь? — воскликнул знакомый голос, грубый, напоминающий рёв медведя. — Пожрите-ка мяса, а то сдохнете скоро на этом мякинном хлебе!

— Ах! О боги! Не может быть! Это ты⁈ — вскрикнул Рувен, вскакивая. — О Мать Шторма… я не верю. Ты… ты служишь в тюрьме⁈

Огромного роста стражник с косматой бородой швырнул через решётку шмат мяса, откромсанный кусок жареного окорока. Рувен поймал его на лету.

— Спасибо! Спасибо тебе, друг! — воскликнул старик.

— И никому ни слова, что я тут вас подкармливаю, — пробасил Скальд из Драгории, на котором была одежда имперского тюремщика.

Глава 9

— Ну что, старик, когда император очнётся? — бурчал Гирис, сидя на грубом, колченогом табурете в полумраке хижины и поглядывая на топчан, где уже который день без чувств лежал Лестер.

Урус менял повязки, прикладывал к груди раненого компрессы из целебных трав, вливал в рот императора настои, днём и ночью делал всё возможное, чтобы сохранить жизнь, однако рана покраснела, вспухла и принялась исторгать из себя слизь. Лестер горел огнём, бился в горячке и не приходил в себя.

— Пока не ясно, — пробормотал отшельник-знахарь. — Телесная оболочка его борется с хворью. Я всячески помогаю.

— Он выживет? — уточнил разбойник.

— Не знаю, — вздохнул Урус. — Будем надеяться. Будем молиться богам, но… всякое может быть. Сейчас переломный момент наступает. Либо он победит хворь, и болезнь пойдёт на спад, либо огонь жизни в нём угаснет, и мы потеряем нашего императора навсегда.

— Лечи-ка его получше.

Старик задумчиво пробормотал:

— Кто же его так… кто пытался убить? Ударил клинком и сбросил в воду. Эх… если бы его сразу вытащили из воды! Время упущено.

— Погоди! — воскликнул Гирис. — Ты что мне лопочешь⁈ Хочешь сказать, что он сдохнет? Он должен жить! Думаешь, чего я тут жду? Я хочу получить за него награду! Слышишь?

Он резко подошёл к старику, схватил за бороду, за тонкие косички, притянул к себе.

— Если он умрёт, — зло проговорил Гирис, — то и ты умрёшь. Но умирать будешь долго. И мучительно. Это я тебе обещаю, отшельник.

Он оттолкнул старика. Тот закашлялся, согнулся, с трудом распрямился и прошептал:

— Тебя заботят лишь деньги и больше ничего. А жизнь человеческая тебе чужда. Тебе чуждо сострадание.

— Мне и без сострадания неплохо живётся, — хохотнул Гирис. — Так что давай, лечи его.

— Я же говорю… всякое может случиться, — тихо ответил Урус. — На все воля богов.

— Если он сдохнет, я ничего не получу, — прорычал Гирис. — А мне нужны солиды, чтобы не сидеть в этой норе!

Он ходил по хижине кругами, сжимая кулаки, пока вдруг мысль не пронзила его. Он хлопнул себя ладонью по лбу и воскликнул:

— Придумал!

Он выхватил кинжал и направился к топчану, где на волчьих шкурах лежал без сознания император.

— Я не буду ждать, пока он очнется, — сказал он, вставая над телом. — Я пошлю его семье его палец с перстнем. Отрежу и напишу, что он жив, здоров, но у меня