— Жестокий Мирзак-Хан бывает только с теми, кто связался с шурави. Кто с ними заодно стал. Или кто мог, а не убил. Таких он привязывает к дереву, вспарывает кишки и оставляет умирать.

— А ты, — Алим мрачно глянул на Абубакара, — кажись, именно из таких.

Абубакар аж в лице переменился. Даже в свете коптилки было видно, как он побледнел.

— Я… А я… — растерялся душман, но быстро нашел, что ответить: — А потому мне нельзя обратно. Потому мне к Мирзак-Хану дороги нет!

«Ну или, — угрюмо подумал я, — ты, сукин сын, можешь попробовать обелиться в глазах своего „хана“, если поймешь, что жаренным пахнет. Ну ничего. Я буду держать с тобой ухо востро».

Некоторое время мы сидели молча. Абубакар нервно покашливал. Алим, казалось, спал. Я следил за тем, как на фитильке коптилки танцует огонек.

— Я… Мне надо… — замямлил вдруг Абубакар, разбудив Алима. — Надо…

Душман, кажется, засмущался. Принялся мяться и одновременно будто бы перебирать слова в уме.

— Мне надо… Берун рафтан лозим аст…

Я хмуро, с немым вопросом, глянул на Абубакара. Его, кажется, это напугало.

— Лозим аст… — повторил он как-то жалобно.

— Он просится по нужде, — пробурчал Алим сонно.

— Да! Да! — закивал Абубакар. — Нужда! Мне надо по нужде! Я долго терпеть! Еще когда вы меня нашли, уже терпел!

— Сиди давай, не выпендривайся, — сердито проговорил ему Алим.

— Ничего. Я выведу, — я многозначительно взял автомат, — не хватало, чтобы у нас тут еще и ссаньем воняло. Ну выходи, Абубакар. Ты первый, я за тобой. Только без глупостей.

Абубакар с трудом, пыхтя и бормоча что-то себе под нос, выбрался из неудобной норы. Я следовал за ним, держа наготове автомат.

— Далеко не ходить. Давай по-быстрому, — начал я, оглядываясь и стараясь рассмотреть что-то в кромешной тьме, — давай по-быстрому и обратно.

Снаружи, казалось, не существует никакого мира. Есть только тьма, порывистый ветер да неприятный, колкий дождик, норовящий укусить в лицо и шею. Глаза, привыкшие к огоньку коптилки, отказывались воспринимать окружающую действительность.

Любой рельеф местности, любые обводы гор и скал, черное, гладкое и очень беззвездное от затянувших его туч небо — все казалось одной сплошной темнотой.

— Я уже все. Я уже почти, — бормотал Абубакар, став подальше от входа и отвернувшись к скале.

Он бормотал еще что-то, но слова пленного душмана то и дело глотал ветер.

Я, сидя на колене неподалеку от душмана, внимательно следил за силуэтом Абубакара. Положил палец на спуск и незаметно снял предохранитель, готовый в любой момент, стоило духу сделать слишком быстрое движение, нажать на спуск.

Абубакар, конечно, этого не замечал. Когда он обернулся, я уже опустил автомат.

— Спасибо, добрый господин, — с облегчением проговорил он, подходя ко мне, — спасибо, что разрешил.

— На землю… — негромко, но строго приказал я.

— Чего⁈

— На землю!

Душман было заозирался, когда понял, что я что-то заметил вдали. Но я не дал ему ничего разглядеть. Только схватил за одежду и повалил на землю. Заставил прильнуть к сырой от дождя почве прямо под можжевеловым кустом.

— Чего⁈

— Молчи…

Впрочем, на его вопрос мне больше не требовалось отвечать. В следующее мгновение Абубакар и сам понял, что произошло.

На склоне, не очень далеко от нас, плясал тускловатый, желтый свет фонарика. Кто-то спускался по склону.

Мы с Абубакаром затихли, стараясь лишний раз не шевелиться. А потом ветер донес до нас голоса. Их голоса. Незнакомцы говорили не по-русски.

— Тихо, без резких движений, — шипел напрягшемуся Абубакару чуть не на ухо. — Пройдут мимо. Не заметят нас.

— Они идут сюда… — прошептал он. — Прямо сюда.

Душманы, по всей видимости, кого-то искали. Возможно, самого Абубакара. Причем искали грамотно — тщательно освещали закоулки светом своего фонаря. А еще шуровали в кустах, что встречались им на пути.

Я поближе подтянул автомат. В темноте решительно невозможно было определить точное количество врагов. Однако мне казалось, что их здесь не меньше пяти.

— Нам не укрыться…

Душманы шли. И оказались несколько ближе, чем можно было бы подумать изначально. Темнота сильно искажала чувство расстояния. Абубакар уставился на них внимательно. Смотрел, словно охотничий пес, почуявший дичь.

«Ну давай, душман, — думал я, внимательно наблюдая не за духами, а за каждым движением Абубакара, — давай. Только лишь сделай глупость, и тогда…»

Абубакар сделал.

Быстро, удивительно быстро для человека его комплекции, он накрыл цевье моего лежащего на земле автомата рукой, приподнялся на локте. И только и успел, что набрать воздух для крика.

Потому что я был еще быстрее. Не теряя ни секунды, я выбросил руку вперед. Несколько неуклюже, но достаточно точно ударил ему в открытое горло молотом кулака.

Абубакар тут же поперхнулся, припал к земле, захрипел и даже попытался было подняться. Но я навалился сверху. Зажал ему бессильно открытый рот ладонью.

— Тихо… Тихо, сукин сын, — прошептал я, сдерживая конвульсивно дергавшегося подо мной Абубакара.

Душман, лежа на животе, скреб руками, сучил ногами, разрывал землю носками кед. Я был сверху. И, судя по тому, что с каждым мгновением душман бился все слабее, я повредил ему гортань, перекрыв доступ кислороду.

— Тихо… — прошипел я сквозь зубы, наблюдая за тем, как душманы проходят совсем рядом, в считанных метрах. Как один из них подходит к кустам можжевельника и шурует в них то ли палкой, то ли прикладом автомата. Как дух с фонарем подсвечивает ему кусты и скалу над нашими с Абубакаром головами.

Нас не заметили.

Духи, тихо, устало переговариваясь, последовали дальше. Когда они скрылись за какой-то складкой местности, Абубакар уже не шевелился.

— Алим, вставай, — позвал я Канджиева, втаскивая в нору тело душмана.

Алим подскочил, не совсем понимая, что происходит. Я заметил, что он встал с ощутимым трудом. Чуть не ударился головой о свод пещеры и даже пошатнулся.

Изгиб прохода и то обстоятельство, что пещера находилась несколько ниже уровня земли, исключали возможность увидеть свет нашей коптилки. Тем не менее я приказал затушить ее.

С трудом, на ощупь, мы втащили мертвого Абубакара внутрь.

— Что с ним? — хриплым, обеспокоенным голосом спросил Алим.

— Убит.

Я быстро обрисовал ему ситуацию. Алим тихо выругался матом.

— И что? Что делать будем? — спросил он, когда с трудом, выбившись из сил после манипуляций с трупом, уселся на землю.

Голос уставшего от физического напряжения и лихорадки Канджиева прозвучал почти равнодушно. Почти спокойно.

— Переждем, — сказал я в темноту, — я встану на часах. Понаблюдаю за противником. А с рассветом, если путь будет свободен, мы