Орлов обернулся. Наградил Наливкина таким угрюмым взглядом, что ему позавидовал бы и трухлявый пенек.

Ничего не сказав, он встал, что-то спрятал в карман бушлата. А потом они с Тюриным удалились. Пошли вдоль скалы, к невысоким кустам можжевельника, которыми поросло почти все подножие.

— Ну я ж сказал? — с улыбкой бросил Наливкин Ефиму.

Осмотр местности вокруг скалы продолжался недолго. Тем не менее, группа отыскала следы солдатских сапог, а также спортивной обуви. Как потом все же умудрился узнать Наливкин, Орлов обнаружил упаковку от солдатских галет. Вполне возможно, что Селихов и Канджиев тут были.

— Ну скажи мне, Денис, — Наливкин подошел к задумавшемуся о чем-то Орлову. — Ну чего ты такой кислый, а? Это там, в кабинетах у нас «конфликт интересов». А тут, в горах, все мы в одной лодке сидим. У всех одни и те же проблемы: духи, американец, холод этот собачий. Так еще и ты выпендриваешься.

— Так если проблемы у нас с вами одни, — проговорил Орлов, пожевывая травинку, — чего ж вы от меня старшего лейтенанта Муху выгораживаете, а? А он, в свою очередь, выгораживает Селихова. Уж я успел чуток с делом этого старшего сержанта познакомиться. Тот еще паренек. Своевольный.

Наливкин помрачнел.

— Если б не Селихов, — сказал он, — ни вы, ни мы никогда б на след этого американца не вышли. Никогда б не случилось так, чтобы цэрушник раз, и у нас перед носом оказался.

— И знаете, что это доказывает? — Орлов сплюнул травинку.

Наливкин молчал.

— Что у нас с вами, товарищ майор, совершенно разные проблемы.

— Товарищ майор!

Наливкин обернулся.

Из-за кустов можжевельника торопливо вышел и направился к ним с Орловым Ефим Маслов.

Наливкин заметил, что пограничники, помогавшие лейтенанту вести осмотр, засуетились.

— В чем дело? Докладывай, — строго сказал майор.

— Мы нашли пещеру, товарищ майор, — сказал Маслов, покосившись на стоящего рядом Орлова. — Там, у основания скалы. На нору похожа.

— И что? — спросил Наливкин.

— А в ней тело, товарищ майор. Труп какого-то душмана.

Глава 4

Ночь. Вороний Камень. До обнаружения трупа три часа.

— Выглядишь неважно, — проговорил я Алиму, вглядываясь в его желтоватое от отблеска огня коптилки лицо.

Лицо пограничника поблескивало от выступившей на лбу и щеках обильной испарины. Губы его подрагивали.

Несмотря на то, что я отдал Алиму и свою плащ-палатку, согреться он не мог. Временами дрожь усиливалась настолько, что Канджиев начинал постукивать зубами.

— А? Чего? — Алим вздрогнул так, будто резко проснулся после беспокойного сна.

Потом глянул на меня. Взгляд пограничника несколько мгновений казался рассеянным. Сфокусировался не сразу.

— Жаропонижающее принимал? — спросил я.

— А… Да… — Алим встряхнул головой, как бы стараясь прогнать сонливость.

— Хорошо. Прими еще и поспи. Я подежурю.

Алим поджал губы. Глянул на Абубакара, закутавшегося в свою шерстяную накидку. Душман прислонился к дальней стене пещерки и то и дело опасливо поглядывал то на меня, то на Канджиева. Если вдвоем тут сидеть было достаточно тесно, то втроем — невероятно тесно. Трусливому Абубакару пришлось вжаться в сжаться, чтобы не касаться коленями моего или Алимова колена.

— А этот? — Алим указал взглядом на Абубакара.

— Этот никуда не денется. Я за ним прослежу, Алим.

Канджиев еще сильнее закутался в плащ-палатку. Я заметил, что его движения стали медленными и какими-то заторможенными.

— Господа могут ничего не бояться, — послушав наши разговоры, вдруг начал Абубакар. — Враг моего врага — мой друг. Воины Мирзак-Хана ходят всюду. Смотрят, чтобы к лагерю не подходили чужие. Если меня найдут — убьют. Скажут — сбежал.

Алим молчал, хмуро и недоверчиво уставившись на Абубакара. Душман растерянно улыбнулся ему в ответ, но одними только губами.

Молчал и я. Только лишь сидел, подобрав такое положение, чтобы конечности меньше затекали, а мышцы больше отдыхали. Все же нужно было поднабраться сил перед началом нашей утренней вылазки.

— Мирзак-Хан — очень строгий вождь, — сказал Абубакар, чтобы изгнать мрачную и явно пугающую его самого тишину. — Два дня тому назад он казнил двух моджахедов, которые ушли с поста. Сурово казнил.

— Это как же? — монотонно и совершенно равнодушно спросил Алим.

Абубакар помялся немного. Понятно было, что вспоминать подобное ему не очень хотелось, но молчать он побоялся.

— Мирзак-Хан собрал всех и велел смотреть, как предателям отрезают головы заживо, — сказал он и поморщился. — Если меня поймают, тоже будут резать голову.

Алим отвернулся, стиснул ворот плащ-палатки, потому что снайпера снова затрясло.

— Потому, — немного испуганно продолжил Абубакар, стараясь не смотреть на дрожащего Канджиева, — потому мне нельзя, чтобы Мирзак-Хан меня поймал. Я бы…

Он осекся. Глянул на меня заискивающим, очень просящим взглядом.

— Потому я бы, если господа разрешат, не хочу подходить близко к месту, где отдыхает Мирзак-Хан. Не хочу, чтобы меня увидели. Так можно, а?

— И все же, — не ответил я на его вопрос, — ты не испугался потерять голову, когда решил убежать.

— О-о-о-о… — покачал головой Абубакар. — Лучше рискнуть головой, чем знать, что может сделать Мирзак-Хан с теми, кто ослушался его приказа. Кто не сделал то, что Мирзак-Хан хочет.

— И что же он делает с такими? — спросил Алим Канджиев.

— Файзулла и Муштак узнали, — сказал Абубакар. — Шесть дней тому назад мы встретили других моджахедов. Одних из тех, что вон там, в пещерах сидят.

Абубакар поморщился. Продолжил:

— Тогда получилась плохая драка. У нас было много мертвых. Мирзак-Хан тогда сказал, что Файзулла и Муштак, хоть должны были наблюдать, смотрели в другую сторону. Сказал, что мы слишком поздно увидели чужаков. За это плохое дело Мирзак-Хан велел обжечь обоим пятки и заставил их плясать на камнях. Файзулла умер тем же вечером. Муштак — через два дня.

Абубакар вздохнул.

— Голова — быстро, — пояснил он. — А пятки — очень долго. Очень больно. Лучше уж голова.

— Какой свирепый этот ваш Мирзак, — ухмыльнулся я.

— А? Не пойму, — нахмурился Абубакар.

Я не посчитал нужным отвечать. Зато заговорил Алим, только что принявший таблетку анальгина и запивший ее водой:

— Он говорит, злой твой Мирзак-Хан. Плохой человек.

— Мирзак-Хан? — удивился Абубакар. — Нет. Не злой. Моджахеды у него плохие. Раньше Мирзак-Хан управлял хорошими моджахедами. Славными воинами. Но как с Абдул-Халимом все случилось, так не стало больше тех моджахедов. Ушли. Пришлось Мирзак-Хану искать новых воинов. А это и не воины. Это…

Абубакар издал губами неприличный звук. Добавил:

— Кух-и-Хар…

Алим хохотнул.

— Он сказал…

— Знаю, слыхал, — кивнул я. — «Дерьмо ослиное».

— Да-да, — довольно покивал головой Абубакар. — Так и есть. С этими моджахедами по-другому нельзя. Надо, чтобы подчинялись. А по-другому не хотят.

Абубакар, видимо, решил, что неплохо вписывается в