Снежные шапки, покрывавшие некоторые более высокие вершины, были словно бы раскрашены неловкой рукой ребенка. Туманы, что царили в низинах, — пролитое маленьким художником молоко.

И только лишь она, лишь «Гора поедающая солнце», как называли ее местные, казалась настоящей.

— Ты мне доверился, Саша, — настаивал Алим, — а я опять тебя подвел. Я…

— Я бы мог позвать с собой кого угодно другого, Алим, — прервал его я, щурясь от ветра и дождя. — Даже Сережа Матовой порывался идти, помнишь? Но я взял с собой тебя. И знаешь почему?

Алим молчал. Лишь поднял на меня взгляд своих болезненных, красноватых глаз. Однако мне не нужен был встречный вопрос, чтобы ответить ему.

— В нашем взводе много хороших бойцов, Алим. Но только тебе я мог довериться. Знал, что могу на тебя положиться в таком моем отчаянном предприятии.

— На меня? — Алим задал этот вопрос, казалось бы, удивленно. Однако на его лице проявилась робкая улыбка. — Да посмотри на меня. Какой я сейчас солдат? Развалина да и только.

Он показал мне правую, в ослабших бинтах руку, замотанную так, чтобы можно было вести огонь из автомата.

— Вон, все ногти уже растерял — хохотнул Алим.

— Я тебя когда-нибудь подводил, Алим? — спросил я вполне серьезно.

Алим тоже посерьезнел.

— Нет.

— Вот и ты меня — нет. Знаю, что и в этот раз не подведешь.

Я обернулся, подставив ветру лицо. А потом сказал:

— Ну пойдем. Привал окончен.

Несмотря на то, что Абубакар решил скоропостижно скончаться, он рассказал нам многое о том, где находится и как выглядит логово Мирзака. Указал примерный путь. Знал, что идти нужно было на север, а восходящее солнце постоянно держать по правую руку. Так мы и сделали. А потому в скором времени добрались до пещеры.

Укрытие духов сложно было бы рассмотреть на фоне серого горного пейзажа. Пещеру хорошо скрывали сланцевые, наслоившиеся друг на друга скалы. Стоянку выдало одно обстоятельство — мы заметили, как к ней, вверх по очень плоскому склону поднимаются конники.

Не меньше двадцати бойцов-душманов верхом подъезжали к пещере.

— Набрехал Абубакар, — сказал Алим, когда мы с ним спрятались за камнями и принялись наблюдать. — Говорил, их осталось едва пятнадцать человек. А тут вон сколько. Да все еще и верхом.

Я молчал. Смотрел, как конных встречают пешие, выбравшиеся из пещеры разбойники. Одни разительно отличались от других. Если верховые носили, по большей части, одежду защитного цвета, выглядели свежими и хорошо вооруженными, то те, что вышли к ним из укрытия, походили больше на оборванцев, чем на солдат. Они были одеты разномастно: кто в чапан, кто в халат. Иные, словно какие-то нищие, и вовсе выходили в одних только рубахах.

— Сдается мне, — проговорил я, — это разные банды.

— Махваш говорила, что ее замуж выдать хотят, — зажмурившись и смахнув пот с бровей, проговорил Алим. — Думаешь, за ихнего главаря?

— Не исключено, — кивнул я, — давай-ка подберемся к ним поближе. Только тихо.

* * *

Выходя из пещеры, Мирзак проклял все на свете: и собственную дочь Махваш, и шурави, которые ее похитили, и, конечно, Халим-Бабу, явившегося на утро четвертого дня, как они и договаривались.

Последнее обстоятельство особенно портило Мирзаку настроение. Ведь срок в три дня назначил Халим-Бабе он сам. И не сдержал своего обещания. Теперь Мирзаку предстоял серьезный и очень тяжелый разговор с Халим-Бабой.

Но даже не это было главной причиной ужаснейшего настроения Мирзака. Ужаснейшего и в высшей степени подавленного. Главным было то, что сорвалась перспективная женитьба, от которой выигрывали все — и Мирзак и Халим-Баба.

Для Мирзака это была не сделка. Это был спасательный круг, брошенный ему в бурное море войны, где его утлая лодка давно давала течь.

Выгода женитьбы виделась Мирзаку не в абстрактных подсчётах, а в простом и ясном спасении. Халим-Баба давал стены. Не метафору, а самые настоящие толстые стены своей укреплённой усадьбы. Туда, в безопасное сердце долины, можно было отогнать отары, спрятать семьи оставшихся бойцов, хранить зерно, не опасаясь, что его разбомбят или сожгут ночным набегом беспокойные соседи. Это была незыблемость, о которой Мирзак, вечно кочующий по скальным нишам, уже забыл.

Халим-Баба давал плеть. Но не для наказания, а для управления. Его связи с пакистанцами, контроль караванной дороги — это не туманные разговоры, а конкретные вещи: медикаменты в заводских упаковках, аккумуляторы для раций, зелёные ящики с патронами, где каждый блестит от смазки.

Со всем этим голодные, но злые бойцы Мирзака превратились бы не просто в отряд, а в реальную силу. Силу, которую уважают, с которой считаются, которой платят за проход по её земле, а не гоняются за ней по всему ущелью.

Но главное — Халим-Баба давал имя. Нет, не свое имя. Оно Мирзаку было не нужно. Он возвращал Мирзаку его собственное. Старое, потрёпанное имя его рода, которое теперь снова значило бы что-то. Через этот брак Мирзак из «того самого оборванного командира с южного склона» снова становился Ханом. Зятем влиятельного человека, чей голос весом в совете старейшин.

Для Мирзака женитьба была не простой продажей дочери. Это был выкуп — выкуп его будущего, его наследия, чести его деда, которую он, Мирзак, растерял в бесконечных мелких стычках и борьбе за пропитание.

Мирзак понимал, что и Халим-Баба остался бы в выигрыше. Его наследник получил бы знатное происхождение по линии семьи Мирзака. А вместе с тем — законные права на земли, уже давно занятые крестьянами. Земли, которые Мирзак не мог забрать себе по причине того, что у него просто-напросто не доставало на это сил. У Халим-Бабы достало бы. И никто в округе не мог бы объявить его захватчиком и вором чужого имущества.

Мирзак отдавал цветок из своего оскудевшего сада. А взамен получал обратно весь сад. С землёй, водой и высокими стенами, которые не дадут ему больше засохнуть. В этом была страшная, отчаянная, но железная логика Мирзака. И теперь, когда цветок увял, украденный невесть кем, он с ужасом понимал, что сад, который он уже почти ощущал в своей руке, превращается в пыль. И эта пыль горчит на губах, как пепел.

Выйдя на свет, Мирзак, впрочем, быстро взял себя в руки. Даже притворно улыбнулся Халим-Бабе, чьи верховые окружили подходы к пещере со всех сторон.

— Халим-Баба! Здравствуй, старый друг, — проскрипел Мирзак, раскинув сухощавые руки. — Ты как всегда верен себе. Видит Аллах, о тебе говорят верно —