Леонид. Время решений
Глава 1
Времени на раздумья не было. Сейчас сработает вспышка, и завтра этот снимок будет во всех газетах мира. «Красный комиссар насилует горничную в отеле». И все — конец. Карьере, закупкам…. всему. Или, что еще вероятнее — мне последует «предложение, от которого нельзя отказаться». Докладывать, что происходит в РККА, в Наркомтяжпроме, в Кремле. И соскочить уже не получится.
Все решится здесь и сейчас!
ПШ-Ш-Ш-БАХ!
Вспышка магния ослепила, как взрыв гранаты. Комната на долю секунды залилась мертвенно-белым светом. Но в момент хлопка меня на месте уже не было.
Мозг еще только осознавал катастрофу, но тело сработало быстрее мысли. Сработал «двигательный навык», вбитый в подкорку в другой жизни, на другом континенте.
Мир вокруг схлопнулся в туннель. Запах дорогих духов исчез. В нос ударил густой, душный запах речного ила, тины и песка.
…Каменское. Июль девятнадцатого. Пляж на Днепре.
Солнце слепит так же безжалостно, как этот магниевый глаз. Песок жжет пятки.
— Не тянись! — ор у я на Коську Грушевого. — Центр тяжести ниже! Входи плотнее!
Затем — спарринг с Гнаткой Новиков ым. Он — упертый сукин сын — прет буром, будто, хочет сгрести в охапку, сломать в «медвежьем объятии».
— Ныряй, Ленька! — командует память. — Проход в ноги или корпус! Рви дистанцию!
Резко «падаю» вниз. Приседаю, скручивая корпус влево — классический уход с линии атаки.
Фотограф, возможно, ожидал, что жертва закроет лицо руками, а вместо этого он получил таранный удар плечом в солнечное сплетение. Немедленно я вошел в плотный захват корпуса, мгновенно блокируя его руки своим весом.
— Ух-х… — воздух с сипом вылетел из его легких.
Он оказался тяжелым, этот янки, но инерция сыграла против него. Не проводя бросок — в тесном номере не развернуться — я сделал «переднюю подсечку». Короткое, злое движение ногой под его опорную пятку — и одновременно рывок корпуса на себя и вниз.
Громила потерял равновесие, его ноги взлетели вверх, и он рухнул спиной на косяк двери. Камера в его руках клюнула носом.
Теперь — болевой.
Левая рука, словно клешня, перехватила его запястье, выворачивая кисть наружу, на излом — жесткий рычаг, заставляющий пальцы разжаться рефлекторно. Правая рука рванула кассетную часть камеры.
— Hey! Let go! — заорал второй, напарник фотографа, пытаясь достать меня сзади, схватив за шиворот.
Не оборачиваясь, я нанес короткий, без замаха, удар локтем назад — «в печень». Послышался глухой звук удара по плоти. Второй гад сложился пополам, хватая ртом воздух. И вот чертова камера у меня в руках!
Хрустнул пластик. Кассета с негативом выскочила из пазов «Графлекса». Торопливо выдрав её, не меняя стойки, я с силой переломил хрупкую пластинку. Хруст ломающегося целлулоида прозвучал для меня слаще любой музыки.
Обломки полетели на ковер, прямо в пятно света от люстры. Засвечено. Уничтожено.
— Всё! — выдохнул я, разрывая дистанцию и вновь вставая в стойку. — Ну что, ублюдки, продолжим?
Похоже, эти господа не хотели продолжать. Иллюзия Днепра исчезла. Вновь я был в «Стивенсе». Горничная на кровати замолчала на полувизге, закрывая лицо руками. Двое наемников стояли в дверях: один держался за отбитую печень, второй баюкал вывихнутую кисть. В коридоре послышались встревоженные голоса. Затем дверь распахнулась, и на пороге возникла фигура Грачева.
— Что тут у вас за шум, Леонид Ильич?
Фотограф переглянулся с напарником. Ловить им было нечего: без улики-снимка вся эта затея превращалась в банальное хулиганство.
— Пошли, — прохрипел он, сплюнув на ковер. — Псих русский. Рестлер чертов…
Он схватил за руку девицу, которая все еще сидела на кровати в разорванном платье.
— Вставай, дура. Уходим.
Оттолкнув Гречева, вся троица выкатилась в коридор так же быстро, как и появилась. Дверь с вырванным замком сиротливо скрипнула.
Как только они удалились, я привалился к стене спиной и сполз на пол. Руки тряслись — отходил адреналин.
— Спасибо, тренер, — прошептал я сам себе, вспоминая секцию самбо в родном городе еще в «той», прежней жизни. — Пригодился твой «прямой пояс».
Вот такие пироги. Это было близко. Слишком, черт возьми, близко! Если бы я замешкался хоть на секунду… Посмотрел на обломки фотопластины на полу. Черный, засвеченный прямоугольник. Моя спасенная репутация. Здесь для раздувания скандала пока еще недостаточно одних «показаний горничной о домогательствах». Так что участь того чувака, которого точно также нахлобучили в Швейцарии (и как там его звали… уже не помню), мне явно не грозит.
В номер зашел Грачев.
— Леонид Ильич? — его глаза округлились. — Что здесь было? Война? Что это за гангстеры от тебя выходили?
— Хуже, Виталий, — я криво усмехнулся, поднимая с пола кусок фотопленки. — Охота на крупного зверя. Но медведь в этот раз оказался зубастым. Взял охотника на «прямой пояс». Идем со мной к Микояну. Буду докладывать результаты охоты. А ты — станешь свидетелем моей кристальной репутации и отсутствия вины перед партией!
* * *
В «президентском» люксе на двадцать пятом этаже свет горел во всех окнах. Анастас Иванович, верный сталинской привычке работать по ночам, не спал. Он сидел в глубоком кресле, просматривая какие-то бумаги, когда я, миновав охрану, вошел в гостиную.
Вид у меня, должно быть, был красноречивый: сбитый галстук, пыль на одежде после схватки на полу и то особое, жесткое выражение лица, которое появляется у человека, только что избежавшего конкретных таких неприятностей.
— Леонид? — Микоян отложил бумаги. Его глаза мгновенно стали колючими. — На тебе лица нет. Что стряслось?
— Провокация, Анастас Иванович. Это называется «медовая ловушка». Прямо сейчас, в номере.
Коротко, по-военному, я доложил суть: горничная, попытка соблазнения, затем — инсценировка изнасилования, фотографы, драка.
Микоян слушал молча, лишь желваки играли на скулах. Когда я закончил рассказ тем, как сломал фотопластину, он медленно выдохнул и налил мне полстакана коньяка.
— Пей. У тебя еще руки дрожат.
Я выпил залпом. Обожгло, но сразу стало легче.
— Значит, начали играть грязно, — тихо произнес Микоян. — Почуяли, что мы увозим слишком много технологий. Хотят сорвать контракты или получить рычаг давления.
Он встал и прошелся по ковру.
— Тебе повезло, Леонид. Крупно, я бы сказал, повезло! С нашими товарищами за границей бывало и похуже. Теодор Нетте, наш дипкурьер, в двадцать шестом году в Латвии
