Главнокомандующий Корнилов, окончательно осознав, что Керенский его призывам о наведении немедленного порядка в стране не внял и намерен дальше играть в демократа, двинул на Петроград войска.

Если бы не Совет рабочих и солдатских депутатов, не его решимость и способность организовать рабочие и солдатские массы, Александру Фёдоровичу точно пришлось бы задуматься о примерке женского платье в те дни: Корнилов определенно шёл расстреливать и вешать. Но навстречу войскам были направлены многочисленные парламентёры, которым удалось распропагандировать наступавших, и 28–29 августа движение их прекратилось.

Керенский осмелел. Он потребовал арестовать Корнилова и генералов его ставки, а затем решил приступить к устранению и других военачальников, так или иначе близких к мятежному главнокомандующему. Алексей Максимович оказывается в этом списке одним из первых.

…В столичной прессе появляются статейки о причастности Каледина к корниловскому мятежу. «Атаман собирает на Дону войска для нового марша», «Каледин вот-вот ударит», – таков смысл газетных воплей тех дней, и основаны они на двух фактах: это речь Алексея Максимовича на Московском совещании, что по духу была близка корниловской речи, и подозрительный вояж атамана по северным районам Области.

Зачем он туда поехал? Уж не поднимать ли казаков? А тут ещё тянутся по железной дороге составы с казачьими полками с фронта на Дон. О том, что полкам нужно переформироваться, мыслей ни у кого не возникает. Журналисты сообщают о якобы захвате казаками железнодорожных станций, властители требуют у Войскового правительства объяснений. Донские власти недоуменно молчат.

Керенский, доведённый, по всей видимости, этой ситуацией чуть ли не до панического припадка, разражается телеграммой: «…Каледин отчисляется от должности с преданием суду за мятеж…»

Здесь-то и поднимает голову донской «Нагаев».

Войсковой старшина Николай Матвеевич Голубов, вряд ли знакомый с рассуждениями Ленина о том, как складывается революционная ситуация, решает, что она сложилась. Заручившись поддержкой группы депутатов Новочеркасской городской думы и нескольких членов Военного комитета, он объявляет Каледина вне закона.

На фоне гробового молчания Войскового правительства, в 39-м Донском полку, что расквартирован, напомню, в станице Усть-Белокалитвенская, Николай Матвеевич устраивает митинг. Активное участие в его подготовке и проведении оказывает ему уроженец Каменской станицы, будущий соратник Сталина и Ворошилова, Ефим Алексеевич Щаденко.

Корниловщина опасна для страны, разъясняет казакам Голубов, это путь к жёсткой диктатуре и пролитию рек крови. Каледин поддерживает Корнилова. Значит – одного поля ягода, значит, должен быть арестован.

В кульминационный момент выступления войсковой старшина разворачивает газету, зачитывает телеграмму Керенского и призывает пуститься в погоню за атаманом.

Часть казаков присоединяется к нему. Несколько десятков всадников и пара автомобилей устремляются в жаркую степь, поднимая клубы пыли. Вздрагивает земля под тяжестью конских копыт, гудят клаксоны, разносится по донским просторам лихой казачий свист.

И всё же Войсковое правительство оказывается проворнее войскового старшины. В одной из станиц его группу окружают. Казаки, что готовы были идти за ним и в огонь, и в воду, оказываются недостаточно революционными, и лить кровь за своего вожака не решаются.

Богаевский тем временем связывается с Калединым по телеграфу и предупреждает об опасности. 1 сентября, негодуя, Алексей Максимович возвращается в Новочеркасск, и уже на следующий день, в помещении Городского клуба открывается новое заседание Войскового Круга.

Основными вопросами, включенными в повестку, стали судьбы двух казаков: Донского атамана Каледина и войскового старшины Голубова.

* * *

Судьба первого казака была решена парламентом быстро.

Богаевскому, днями не отходившему от прямого провода, удалось убедить Петроград, что поднимать мятеж у Алексея Максимовича не было и в мыслях.

Вместе с тем не менее искусно у Богаевского получилось подстегнуть сепаратистские настроения на Войсковом круге: «Они атамана в Ставку вызывают! Для допроса, представляете? Но с Дона выдачи нет! Помните этот старый принцип, господа?» И делегаты послушно гудели: «Помним! Не отдадим!» Складывалось впечатление, что можно праздновать победу. Ряды плотны, как никогда. Такими можно хоть в разведку, хоть на Петроград.

Да, приехала из столицы следственная комиссия. Побеседовали, радушно улыбаясь, покушали донской рыбки и с такими же радушными улыбками убрались восвояси. И пусть официального решения так и не последовало: разбираться будем, решим; всем всё было понятно – уже разобрались и решили. Временное правительство продемонстрировало власть, Войсковой круг – независимость. Все остались «при своих».

Что же до ситуации с Голубовым, то здесь надежды было больше на военно-полевой суд. Не парламентское это дело – квалифицировать голубовские выходки. Покушение на мятеж, попытка захвата атамана в заложники, всё это есть чисто юридическая, уголовная терминология. Но вынести какое-то моральное порицание, по мнению Митрофана Петровича, Войсковой круг был обязан. И порицание это планировалось сделать убийственным. Таким, чтобы от Голубова и следа в донской политике не осталось. А что для казака могло быть самым страшным в моральном плане? Перестать быть казаком.

…Началось первое заседание. И сразу же что-то пошло не так.

Не успел Богаевский напомнить собравшимся о необходимости отнестись к делу Голубова со всей серьёзностью, как кто-то из делегатов воскликнул: «Автономова тоже надо арестовать…»

На Автономова Богаевский нападать явно не собирался. Основную опасность он видел в Голубове.

«В Усть-Белокалитвенской, – звучит из зала, митинговал не только Голубов, – там был большевик Щаденко, и Автономов был…»

Следуют донос за доносом:

Автономов произносил «бойкие большевистские речи».

Автономов называл офицеров 39-го Донского полка «мордобоями», «пьяницами» и «развратниками».

Автономов определял их приказы «корниловскими» и «преступными», призывая не исполнять их.

Правда, про арест Каледина вроде как ничего не было, какое-то толстовское «непротивление злу насилием» из его речей выходило.

…Скорее всего нехотя Митрофан Петрович был вынужден на некоторое время отвлечься от атаки на главного врага и обратить внимание на молодого хорунжего.

Нетрудно догадаться, какие мысли в то мгновение роились у него в голове: «Юнец… Голубовский подпевала… Сколько ему лет? Двадцать пять? Двадцать четыре? Сидит, улыбается, щурится сквозь очки, китель великоват. Неужели речи этого мальца могли произвести на кого-то впечатление?»

И наконец – вспышка в памяти. Отблески огонька прошлой педагогической жизни: «Не сын ли того самого Автономова?»

Бывший педагог и директор Каменской гимназии, Богаевский не мог не знать об Исидоре Павловиче, и как о земляке, и как о коллеге, сделавшим для педагогики и просветительства родного края много больше, чем он сам…

«Что это за призывы? Как можно не выполнять приказы старших по званию, молодой человек? Вы офицер… Вы пошли против власти…»

Можно представить и тон этих слов. Старший – младшему, начальник – подчинённому… Нет. Скорее всего Митрофан Петрович говорил не тоном вышестоящего должностного лица, а как друг отца его непутёвому сыну. Что-то из серии: «Я