Крестьянский съезд озвученная перспектива не устроила. Митрофан Петрович покинул зал под недовольное гудение присутствующих. Крестьяне, подзуживаемые двумя эсерами: председателем – Сергеем Порфирьевичем Швецовым (уроженец Курска, один из первых народников России, а потом и социалистов-революционеров, ученый-статистик) и Георгием Густавовичем Боссе (москвич по месту рождения, преподаватель) приняли свой, «антиказачий» вердикт. Земля должна быть общей, провозглашалось в нем, землю у помещиков и прочих крупных землевладельцев необходимо отобрать и перераспределить между всем населением поровну: казак ли, коренной крестьянин, иногородний, – не важно; частной собственности на землю быть не должно.

Могли ли согласиться на такие условия Каледин и Богаевский? Конечно же нет. Признав землю общей, они бы оттолкнули от себя значительную часть зажиточных казаков, которые были их ядерным электоратом. Об отъеме земли у элиты тоже не могло идти речи, это означало бы конфликт с партией Народной свободы (кадетов), главными союзниками и убежденными приверженцами права частной собственности, да и вообще – конфликтом с собой.

Проблемами земельной реформы занимался видный член Войскового правительства Павел Михайлович Агеев. Работа затянулась на месяцы. Юрист, называвший себя социал-демократом, он долго бился над «компромиссным» проектом об отчуждении помещичьих, купеческих, офицерских и других крупно-земельных частных владений. И вроде как просматривалось там благо не только для казаков, но и для крестьян: земля, уверял Павел Михайлович, может быть отчуждена у означенных лиц и передана мужикам-землеробам. При всем при этом… Отчуждать владения можно будет только возмездно. Кто же их тогда выкупит? Отвечая на этот вопрос, Павел Михайлович растекался мыслью по древу. Не то сами крестьяне, не то крестьянам поможет Войсковое правительство. Обеспечивать при таком раскладе землей планировалось только коренных крестьян. А как же некоренные, иногородние?

Здесь Павел Михайлович и вовсе производил неуклюжие реверансы. Выступая на встречах с «выразителями воли некоренных крестьян» (Боссе, Швецовым и др.), он говорил о том, что пока иногородние могут найти себя в ремеслах и промыслах, а после, спустя несколько лет, «за хорошее поведение» их и вовсе могут принять в казаки. И тогда вопрос о земле для них отпадет немедленно, ведь главный тезис земельной политики калединского режима был неумолим – казаков обеспечиваем землей в первую очередь.

Все эти «пока» и «после» иногородних устроить не могли, как и «возмездное отчуждение» земли у помещиков не устраивало крестьянство коренное. Словоблудие, исходившее от Агеева и прочих членов Войскового правительства, привело к тому, что в достаточно короткий срок крестьяне Дона прониклись симпатией к большевикам. Большевики обещали делить землю просто. Поровну.

* * *

12 августа 1917 года, в Москве, в здании Большого театра, открылось Государственное Совещание, мероприятие, нужно отметить, странное. Россия вообще-то ждала другого «совещания» – Учредительного собрания, но оно постоянно откладывалось. Почему?

Керенский, на тот момент уже председатель Временного правительства, увещевал общество: Государственное Совещание – как бы репетиция Учредительного собрания, дефиле новых государственных идей, смотр лучших политических сил. И представители этих самых сил вторили ему, называя грядущее событие проявлением торжества истинно русской демократии.

Не разделяли восторгов только большевики. Они говорили прямо: Государственное (Московское) Совещание – не что иное, как политическая подтасовка.

«Развитие контрреволюции вступает в новую полосу, – писали представители ЦК РСДРП(б) в воззвании от 12 августа 1917 года, – от разгромов и разрушений она переходит к закреплению занятых позиций… Можно и нужно победить революцию, говорят контрреволюционеры… Причём нужно устроить так, чтобы одобрение дал сам „народ“, нация…

Как это провернуть?

Можно было бы ускорить созыв Учредительного собрания, единственного представителя всего русского народа, и спросить у него одобрения политики войны и разорения, разгромов и арестов, избиений и расстрелов. Но на это буржуазия не пойдёт.

Поэтому она добивается (добилась уже) отсрочки Учредительного собрания. Она, вероятно, будет и дальше отсрочивать его с тем, чтобы добиться, наконец, его полного срыва.

Но где же “выход”?

“Выход” в подмене Учредительного собрания “Московским совещанием”.

Собрать совещание из купцов и промышленников, помещиков и банкиров, членов Царской Думы и прирученных уже меньшевиков и эсеров с тем, чтобы объявить это совещание “общенациональным сбором”, добиться от него одобрения политики империализма и контрреволюции, переложение тягот войны на плечи рабочих и крестьян, – вот где “выход” для контрреволюции.

Контрреволюции нужен свой парламент, свой центр, и она его создаст.

Контрреволюции нужно доверие “общественного мнения”, и она его создаст.

В этом вся суть…»

Результат такого демарша был предсказуем. Большевиков, по решению ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов, исключили из официальных членов делегации. Возможное присутствие представителей РСДРП(б) на Совещании не решало уже ничего ни для партии, ни для самого Совещания, ни для страны. К трибуне они выйти не могли, огонь революции в Большом театре был затушен.

Контрреволюция действительно создавала свой центр, свой парламент и нужное им общественное мнение. Генералы Алексеев и Корнилов, аксакалы царской Государственной Думы – Милюков, Гучков, Пуришкевич, Шульгин и прочие «охранители» под бурные аплодисменты вещали с трибуны об опасности анархии и большевизма, о необходимости урезонивания всех армейских комитетов, советов рабочих депутатов, о наведении железной дисциплины не только в армии, но и в обществе. Эти суровые требования как бы смягчались выступлениями попов и раскольников, промышленников и купцов, учителей, земских служащих, кооператоров и прочих представителей гражданского общества. Однако, несмотря на мягкость, никто из них не сказал о том, о чём мог сказать: о прекращении империалистической бойни, о соблюдении прав рабочего человека, нет. Порядок, консолидация общества.

«Левые» только успевали отбиваться от нападок с «правой» стороны. Даже представители солдатских и флотских комитетов не посмели заявить о необходимости закончить с бесполезным пролитием крови на фронте. «Комитеты солдат и матросов – не путь к анархии, наоборот, мы сплачиваем солдатскую и флотскую массу, когда их не могут подчинить офицеры», «дезертирство мы не приветствуем», «о прекращении войны речи никто не ведёт» – вот что они говорили. Не отличались какой-то яркостью и выступления меньшевиков – Церетели, Плеханова, Чхеидзе. Да, говорили о правах рабочих, о роли русской социал-демократии в Февральской революции, об опасности возможных репрессий против себя. Но всё это, на фоне бодрых и убедительных пассажей генералов и экс-думцев выглядело бледно, пассивная защита, лишь изредка – что-то похожее на контратаку, а так: сохраним Россию, объединимся, не допустим торжества большевизма.

Утром 15 августа на сцене Государственного Совещания