Что скажет великий анархист, неужели он не наведёт шороху, не призовет к углублению революции и свержению власти капитала? – припадают к страницам газет анархисты и другие поклонники гения революционной мысли.

Нет, не наводит. Старый революционер называет это совещание «Собором русской земли» и тоже проповедует… единение.

«…так вот, граждане, товарищи, – заявляет Пётр Алексеевич, – пообещайте же, наконец друг другу, что мы не будем более делиться на левую часть этого театра и на правую. Ведь у нас одна родина, и за неё мы должны стоять и лечь, если нужно, все мы – правые и левые…»

Как говорится, занавес.

…Каледин выступает 14 августа. И ничего не предвещает критики со стороны. Какая может быть критика, когда самый главный русский анархист ничего не будет иметь против заданного Временным правительством направления?

Выступает Каледин не просто как атаман Области Войска Донского. Он представляет Совет Союза Казачьих войск, а значит – от имени всех казаков России говорит он.

Голос Алексея Максимовича звучит уверенно. Он начинает с того, что казачеству всегда было свойственно свободолюбие, никогда казаки не были крепостными, и поэтому революцией они не опьянены. Нет, не то, чтобы они против неё, просто для них в ней – ничего особенного, ведь они и так люди свободные, без всяких революций.

Далее Каледин поддерживает Корнилова, говоря, что комитеты в армии – не очень-то и хорошо, что у солдат и казаков должны быть не только права, но и обязанности, да и вообще… Время-то суровое, война, до комитетов ли? Дисциплины хотят казаки и её же хочет «израненная Россия». Спокойно, но решительно, Алексей Максимович подытоживает своё выступление, зачитывая Декларацию казачьих войск, где всё вышесказанное выстроено чётко и лаконично…

Проходят сутки.

И вечером 15 августа, когда дело чуть ли не идёт к закрытию, председательствующий Керенский объявляет:

«Представители продовольственных комитетов и представители кооперативов часть своего времени предоставили представителю казачьих войск Всероссийского Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов есаулу Нагаеву».

Мало кто обратил внимание, что Керенский, неловко выразившись, подарил Совету казачьи войска, но объявление нового оратора, совершенно вне регламента, выразило бурное негодование в офицерской ложе: он не делегат от войск, дескать, с какой стати? В ответ на возмущение из левой ложи прозвучало: «Он больше, чем представитель, потому что он народный представитель».

Нагаев решительно занимает кафедру и обрушивается с беспощадной критикой на вчерашнюю речь Каледина, разбирая её «по косточкам».

Главный упрек оренбуржца состоит в том, что Алексей Максимович не имел морального права выступать от имени всех казачьих войск, хоть и является представителем Совета их «Союза».

Во-первых, в этом Союзе нет уссурийцев и забайкальцев. Во-вторых, фронтовое казачество представлено в Союзе казачьих войск чрезвычайно слабо, в-третьих, несколько полков вынесли резолюции, резко Союз осуждающую…

«…не введены ли инициаторы зачитанной генералом Декларации в заблуждение? – задается вопросом Нагаев. – Не действуют ли за их спиной какие-то посторонние силы, чтобы, натравив казачество на народ, в крови Варфоломеевской ночи потопить и революцию, и свободу? И если такие силы есть, а они определенно есть, заявляю: не ошибитесь, рядовое казачество за вами не пойдёт, рядовое казачество, не забывшее опыта 1905 года, не пойдёт против народа…»

Во всем Большом театре – оживление. Офицеры негодуют. «Левые» аплодируют. Кто-то вопит: «Немецкие марки! Немецкие марки!»

Речь Нагаева изумила большинство присутствующих. Им ведь известно было о казаках самое общее: осколок прошлого, олицетворение царизма, нагаечники, каратели… И тут, тот самый нагаечник (какое причудливое совпадение обзывательства и фамилии!) поведал этим господам о том, что казакам живется не так уж и сладко. Что их свободы, оказывается, тоже ограничивают.

«…Казачьей старшине выгодно удержать сословные кастовые привилегии, – объяснил он, – а трудовому казачеству выгодно устранять сословные ограничения. Кто был бесправнее казака при самодержавии? Его дутые, фиктивные привилегии не окупались тяжёлой справой за свой счет, бесконечной службой и чертой оседлости. Это только у казаков и евреев была черта оседлости. Так почему казачество должно идти разными дорогами с русскими народом? Почему его вы натравливаете против Советов?.. Если вы требуете распустить Советы, то прежде всего вы должны потребовать роспуска Совета Союза Казачьих войск…

Аплодисменты.

Министр-председатель. – Ваше слово кончено. Председатель продовольственного комитета рабочей партии Капцан».

…Один из новочеркасских журналистов назовёт этот инцидент расколом в среде казачества. И хотя раскол официальный состоялся ещё в марте, на Первом общевойсковом казачьем съезде, с уходом части делегатов на Шпалерную, 28, но это всё же было дело «семейное», «междусобойчик». Сейчас же вся страна узнала о том, что казачество – не есть монолит, что существуют «трудовые» казаки и «верхушка», и царит меж ними вражда. Узнала, благодаря речи Нагаева, напечатанной в газетах.

В глубокой печали уехал он. «Какое право вы имеете говорить от лица всех казаков? Рядовое казачество не пойдёт с вами…» Дерзкий упрёк в нелегитимности не так уж был и страшен сам по себе… Демократия, свобода слова и мнений, ладно… Однако этот упрёк тащил за собой больной для атамана вопрос: все ли его казаки думают так, как он? Вот в чём крылась опасность. Ведь и у него, атамана Каледина, на Дону тоже есть свои «Нагаевы». И слушают их станичники. И чаще нужно выходить на балкон Атаманского дворца… Может, он увидит чуть в стороне толпу и услышит гром аплодисментов… Не в свою, к сожалению, честь.

Глава 4. Донские «Нагаевы»

Первым донским «Нагаевым» для Каледина стал Николай Матвеевич Голубов.

Бравый казачий офицер (к лету семнадцатого – войсковой старшина), орденоносец, он всей душой принял революцию. Выступая на новочеркасских митингах, он призывал рабочих, солдат и казаков к единению. И до крайности возмутил руководителей апрельского Казачьего съезда, когда громко высказался о том, что многие казаки-фронтовики не только ратуют за создание демократической республики, но и готовы сражаться за неё на баррикадах, бок о бок с пролетариатом!

Когда Донской исполнительный комитет дезавуировали, Голубов не впал в прострацию и не отчаялся. Напротив, он решительно встроился в новую модель власти, стал делегатом Войскового круга и сохранил членство в наиболее боевом крыле прежней власти – Военном отделе. Вскоре, правда, отдел этот был переименован в комитет, но на состав его переименование не повлияло, и Голубов вместе со своим приятелем из пехотных полков, поручиком Арнаутовым, продолжали играть в нем главную революционную скрипку.

Теперь же вернёмся к событиям августа-сентября 1917 года.

26 августа 1917 года Каледин возвращается из Москвы. Осадочек после нагаевского демарша, да ещё какой, тревожный красно-чёрный, покрыл внутренние стенки души атамана. Дабы