Интересно было бы понаблюдать за поведением «юноши» в тот момент. В чём проявлялось оно? В демонстративном чтении томика Гегеля во время гневных реплик оппонентов или в блуждающем взгляде, сопровождаемом рассеянной улыбкой и ленивым позёвыванием? Завсегдатаям разного рода заседаний прекрасно известно: когда объект выволочки ведёт себя так, будто обвинительные речи его не касаются, начальство бесится основательно. В некоторых случаях – до гневных слёз.

Это же происходит и с Митрофаном Петровичем.

Богаевский призывает Автономова не уклоняться от ответов, Автономов улыбается и говорит, что и не собирается уклоняться от них. Богаевский напоминает хорунжему о присяге и воинской дисциплине. На Войсковом Круге я выступал, как независимый политик, а не как военный, – парирует хорунжий. Тогда Митрофан Петрович напоминает оппоненту о его словах про «офицеров-мордобоев» и восклицает: «Вы клеветник, молодой человек!» Автономов якобы делает вид, что говорят не о нём.

В конце статьи автор, упорно продолжая называть заседание – «съездом», трагично заключает:

«…Здоровая казачья часть съезда отвергла Автономова, и, как инородное, болезненное начало, выкинуло за борт. Левый солдатский сектор проводит его в комитет… Представители 13 казачьих частей энергично запротестовали против… а пехота взяла и посадила им на голову… большевичка».

А теперь стоит задуматься: почему «нездоровая казачья часть» и «левый солдатский сектор» проголосовали за переизбрание Автономова в Военный комитет? Что повлияло на их решение? Неужто только плохое отношение к калединскому режиму и вызывающее поведение «большевичка», на которого «…ничего не производило впечатления»?

Думается, что нет. Особенно когда речь идёт о солдатском секторе.

Здесь, при отдании предпочтений, роль играют слова, отношение к аудитории и сами фигуры спорящих.

Воркующие «правильные» фразы о необходимости дисциплины и смелые прямые ответы о «мордобоях» и «мародёрах»; сутулость против гордой осанки; мутное мерцание стёкол пенсне, обращенного к бумагам против яркого блеска таких же стёкол, направленных в сторону людей; буржуазное философствование против окопной правды; казённая суровость против улыбки…

Что произведёт на солдат большее впечатление? За кого проголосуют солдаты, увидав и услышав, как недовольно гудят казачьи офицера на парня, что говорит звонким молодым голосом правду, ту самую, желанную окопную правду, которые слышали месяц назад простые казаки 39 полка, а теперь слышат они – солдаты, сидящие в столь представительном окружении.

«Не дадим парнишку в обиду!», – решат они и проголосуют как надо.

Планы Митрофана Петровича снова потерпели фиаско. И не только поражения на заседаниях Войсковом Круга и Военного комитета были тому причиной.

В октябре казаки 39-го Донского полка выдвигают Автономова делегатом на Третий Общевойсковой Казачий съезд.

Глава 5. В Петрограде и Киеве

Инциденты с Автономовым и Голубовым определили дальнейшую политику Войскового правительства по преодолению раскола в казачьих рядах. Осознав, что левые идеи не просто манят, но увлекают, калединцы решают их «приватизировать».

Что представляло собой Войсковое правительство в идеологическом плане? По большому счёту это были кадеты, они же конституционные демократы, наряженные в шаровары с лампасами. Партия Народной Свободы, это детище П. Н. Милюкова, ещё с царских времен была популярна среди высшего света Дона, и ничего удивительного, что после февраля 1917-го многие представители калединской власти либо состояли в этой партии официально, либо являлись кадетами в душе. И вот какая интересная штука случилась: когда необходимо было подавать списки кандидатов от Области в Учредительное собрание, на одном из заседаний Круга представители фронтового казачества потребовали исключить из списков кадетов, как представителей самой контрреволюционной партии. Власть была вынуждена согласиться с фронтовиками и даже умаслить их: смотрите, мол, ребята, идём на выборы списком почти беспартийным, «казачьим», а для того, чтобы быть ближе к вам, мы туда даже социалиста добавили!

В качестве социалиста выступил Павел Михайлович Агеев, меньшевик по убеждениям, но по сути своей являющийся скорее сочувствующим, если не играющим в меньшевизм.

Да, много лет назад, будучи студентом, Павел увлекался идеями соцдеков. В 1906 году, в станице Усть-Медведицкая вместе с подъесаулом Филиппом Мироновым (с 1918-м – красным командиром) и дьяконом Николаем Бурыкиным, он выступил резко против использования казаков в полицейской службе. Всех троих арестовали тогда. Через пару месяцев выпустили…

Но сейчас, выступая на заседаниях Правительства и Круга, Павел Михайлович, хоть и похвалялся своим революционным прошлым, а играл на стороне тех, кому были чужды социалистические идеи. Он поддерживал любое решение Каледина и Богаевского. Он вставлял палки в колеса телеги под названием «решение земельного вопроса», чтобы телега не двигалась с места. Он критиковал большевиков. Он объявлял изменниками казачества тех, кто смел позволить себе хоть слово произнести против Войскового Правительства…

Понимал ли Агеев, что никто не верит в его меньшевизм? Что в глазах окружающих, он – обычный калединец, и стыдно называть себя в такой ситуации социалистом? Что меньшевики тоже большевиков ругают, но при этом не забывают о демократии и правах рабочих, а он, Павел Михайлович, даже не морщится, услышав «Дон для казаков» и молчаливо покачивает головою, когда становится известно о волнениях на шахтах и рудниках… Во время суда над Голубовым, юрист П. М. Агеев, предложил немедленно внести в текст Устава Круга пункт о праве «донского парламента» исключать из казачьего сословия и на основании этого пункта Голубова из казаков выгнать.

«А как же известный юридический догмат, – спросил его один из членов правления – „закон обратной силы не имеет“?»

Павел Михайлович мило улыбнулся и развёл руками. Сей жест, по всей видимости, означало одно – «ничто не вечно под Луной, и – юридические догмы».

Всю двойственность своего положения господин Агеев наверняка понимал. И возможно ему было стыдно за измену идеалам молодости. Но «политика – дело непростое, – так, наверно, говорил себе Павел Михайлович, – и её нужно оберегать от грязных лап авантюристов и негодяев… А что до социализма, то я, разумеется, – социалист. Донской социалист, особенный».

В сентябре-октябре 1917-го его, «особенного социалиста» выдвигают на главную сцену политической борьбы. Для начала он едет в Петроград, на «смотрины» в Совет Союза казачьих войск. «Смотрины» проходят успешно. Господа генералы приходят к выводу, что с этим человеком можно иметь дело и он достоин самых серьёзных поручений.

17 октября, в составе т. н. донской делегации, Агеев появляется в Зимнем дворце, встречается с Керенским. Александру Фёдоровичу культурно напоминают, что пора бы поставить официальную «точку» в деле о причастности Каледина к корниловскому мятежу и издать по этому поводу соответствующий документ.

Советский историк Ю. К. Кириенко, ссылаясь на воспоминания самого Агеева, так описывает тот разговор:

«…Вначале Керенский сделал вид, что он возмущён этим домогательством, но после заявления Агеева, что в настоящий момент «казаки, пожалуй, единственная сила, которая ещё, по