На Тургенева эта встреча произвела мрачное впечатление. Он вспоминал, что Гоголь «казался худым и испитым человеком, которого уже успела на порядках измыкать жизнь. Какая-то затаенная боль и тревога, какое-то грустное беспокойство примешивались к постоянно проницательному выражению его лица».

Весной 1850 года умерла Надежда Николаевна Шереметева. Буквально за несколько дней или даже часов до смерти она заехала к Гоголю, которого нежно любила и с которым долгие годы переписывалась. Дома Николая Васильевича она не застала и просила передать, что приезжала с ним проститься. После этого она, по словам Гоголя, «поехала домой и душу отдала Богу, который отвратил перед смертью страданья». «Ее смерть оставляет большой пробел в моей жизни», – признался писатель Смирновой-Россет. Со смертью Шереметевой он стал еще чуть более одиноким, а его связь с реальностью стала еще слабее.

Не укрепило эту связь и знакомство с Алексеем Константиновичем Толстым – замечательным писателем, автором лирических стихотворений и жутких историй про вампиров. Как и Гоголь, Толстой был мистиком, к тому же, как и Гоголь, он не мог похвастаться крепким здоровьем: писатель и поэт страдал от жутких головных болей. Из-за них он был вынужден принимать морфий, и в конечном итоге погиб от передозировки.

В начале 1852 года захворала Екатерина Михайловна Хомякова, сестра поэта Языкова, с которой Гоголь был очень дружен. Он часто навещал больную, и однажды при нем спросили у лечившего больную врача, в каком положении он ее находит. Доктор ответил:

– Надеюсь, что ей не давали каломель[44], который может ее погубить?

Но Гоголю было известно, что каломель уже был дан, и он в ужасе воскликнул:

– Все кончено, она погибнет, ей дали ядовитое лекарство!

Больная действительно в скором времени умерла.

«Смерть моей жены и мое горе сильно потрясли Гоголя; он говорил, что в ней для него снова умирают многие, которых он любил всею душою… На панихиде он сказал: “Все для меня кончено!” С тех пор он был в каком-то нервном расстройстве, которое приняло характер религиозного помешательства. Он говел и стал морить себя голодом, попрекая себя в обжорстве», – вспоминал оставшийся вдовцом Алексей Степанович Хомяков.

Злой гений или духовный наставник?

Биографы отца Матвея Александровича Константиновского упоминают случай с неким прихожанином, который в результате горячей проповеди священника, направленной на обличение пустоты и греховности жизни вне церкви, изнурением и покаянием довел себя до смерти.

Этим прихожанином был Николай Васильевич Гоголь.

Отец Матфей взял на себя обязанность «очистить совесть Гоголя и приготовить его к христианской непостыдной кончине». Особую ненависть у ржевского проповедника вызывал Пушкин и его стихи.

– Отрекись от Пушкина, – требовал отец Матфей у Гоголя. – Он был грешник и язычник…

И Гоголь отрекся, а вместе с дивными пушкинскими строками от всего светлого и радостного. Он позабыл свое давнее убеждение, что христианин не может быть печален. Вместо светской литературы Николай Васильевич теперь предпочитал богословские труды, которые заботливо подбирал для него отец Матфей.

На вопросы современников, даже людей церковных, зачем Константиновский потребовал столь странного и даже нелепого отречения, проповедник отвечал, что только чистое сердце может зреть бога, потому должно быть устранено все, что заслоняло бога от верующего сердца, а «врача не обвиняют, когда он по серьезности болезни прописывает больному сильные лекарства».

Под его влиянием, а точнее, вследствие постоянного запугивания, Гоголь стал есть очень мало, за обедом употреблял только несколько ложек овсяного супа на воде или капустного рассола, хотя, по-видимому, не терял аппетита и страдал от недостатка пищи. К тому же он почти и не спал: после ночной продолжительной молитвы рано вставал, шел к заутрене, тогда как до того времени не выходил со двора, не выспавшись достаточно и не напившись крепкого кофе.

Выглядел Гоголь чудовищно, страшно. Он исхудал и казался столь изможденным, что порой его пугались дети. Аксаковы были поражены его ужасной худобой.

– Ах, как он худ, как он худ страшно! – говорили они друг другу.

Друзья понимали, что дни Гоголя сочтены.

Он обложил себя книгами духовного содержания более, нежели прежде, говоря, что «такие книги нужно часто перечитывать, потому что нужны толчки к жизни».

Писателя регулярно навещал отец Матфей, но после его визитов становилось только хуже. Уже после смерти Гоголя Тертий Иванович Филиппов спросил духовника о цели его посещений, не приносивших больному облегчения. Тот ответил:

– Он искал умиротворения и внутреннего очищения.

– От чего же очищения? – спросил Тертий Иванович.

– В нем была внутренняя нечистота.

Какая же?

Нечистота была, и он старался избавиться от ней, но не мог. Я помог ему очиститься, и он умер истинным христианином, – объяснил отец Матфей.

Современники (даже церковнослужители) упрекали Матвея Константиновского в том, что именно он посоветовал Гоголю сжечь второй том «Мертвых душ». Проповедник эти обвинения отрицал: «Неправда, и неправда… Гоголь имел обыкновение сжигать свои неудавшиеся произведения и потом снова восстановлять их в лучшем виде. Да едва ли у него был готов второй том: по крайней мере, я не видал его. Дело было так: Гоголь показал мне несколько разрозненных тетрадей… просил меня прочитать и высказать свое суждение. Я отказывался, говоря, что я не ценитель светских произведений, но он настоятельно просил, и я взял и прочел. Но в этих произведениях был не прежний Гоголь. Возвращая тетради, я воспротивился опубликованию некоторых из них. В одной или двух тетрадях был описан священник. Это был живой человек, которого всякий узнал бы, и прибавлены такие черты, которых… во мне нет… Я воспротивился опубликованию этих тетрадей, даже просил уничтожить. В другой из тетрадей были наброски… только наброски какого-то губернатора, каких не бывает. Я советовал не публиковать и эту тетрадь, сказавши, что осмеют за нее даже больше, чем за “Переписку с друзьями”…»

Всесожжение

Второй том «Мертвых душ», состоявший из одиннадцати глав, был закончен и переписан набело. Мысль о смерти не оставляла писателя. Он позвал к себе графа Толстого и просил его взять к себе рукопись, чтобы после его кончины отвезти ее митрополиту и просить его совета о том, что напечатать и чего не печатать. Граф не принял от него бумаг, опасаясь этим утвердить больного в мыслях о скорой кончине.

То, что произошло во вторник в ночь с 11-го на 12-е февраля, нам известно в пересказе Погодина и других близких знакомых Гоголя. Гоголь долго молился один в