Оптина пустынь и не только

Гоголь мечтал о том, чтобы совершить путешествие по всей России, от монастыря к монастырю, ездя по проселочным дорогам и останавливаясь отдыхать у помещиков. Свой замысел он частично осуществил.

Из монастырей особенно понравилась ему Оптина пустынь на реке Жиздре, за Калугою. Гоголь, приближаясь к ней, прошел со своим спутником до самой обители, версты две, пешком. На дороге встретили они девочку с мисочкой земляники и хотели купить у нее ягоды; но девочка, видя, что они люди дорожные, не захотела взять от них денег и отдала им землянику даром, отговариваясь тем, что «как можно брать с странних людей деньги?»

– Пустынь эта распространяет благочестие в народе, – заметил умиленный Гоголь.

«Я заезжал на дороге в Оптинскую пустынь и навсегда унес о ней воспоминание. Благодать видимо там присутствует. Это слышится в самом наружном служении, хотя и не можем объяснить себе, почему. Нигде я не видал таких монахов. С каждым из них, мне казалось, беседует все небесное», – писал он графу Толстому.

Особенно сильно приковывали к себе внимание Гоголя старцы Моисей, Антоний и Макарий.

Старец Моисей был игуменом монастыря, Антоний – начальником скита, а Макарий – простым иноком. Все трое были людьми исключительных нравственных достоинств.

Всем, кто нуждался в их помощи, никогда не было с их стороны отказа. Моисея за пренебрежение его к деньгам монастырская братия прозвала «гонителем денег», а отец Антоний вызывал у всех восхищение тем, что несмотря на больные ноги служил для остальных примером по исполнению церковных служб и всяческих работ. Отец Макарий считался непревзойденным наставником на пути к христианскому совершенствованию. Прибегал к его советам и Гоголь, но так измучил смиренного старца своею нерешительностью, что тот был готов отказаться его принимать.

Переписывался Гоголь и с оптинским иеромонахом Филаретом (в схиме Феодот, в миру – Феодот Захарович Кольцов). Писатель исповедовался, просил советов и тоже изводил смиренного монаха своими колебаниями и страхами. «Ради самого Христа, молитесь обо мне, отец Филарет. Просите вашего достойного настоятеля, просите всю братию, просите всех, кто у вас усерднее молится. Путь мой труден; дело мое такого рода, что без ежеминутной, ежечасной и без явной помощи божией не может двинуться мое перо, и силы мои не только ничтожны, но их нет без освежения свыше. Говорю Вам об этом неложно. Покажите эту записку мою отцу игумену и умолите его вознести свою мольбу обо мне, грешном, чтобы удостоил бог меня, недостойного, поведать славу имени его. Мне нужно ежеминутно, говорю Вам, быть мыслями выше житейского дрязгу и на всяком месте своего странствия быть в Оптиной пустыни», – писал Гоголь иеромонаху.

Николай Васильевич мечтал снова уехать за границу, на этот раз в православную Грецию, где тепло. Но смог выбраться только в Одессу, где слушал проповеди Михаила Карповича Павловского – заслуженного профессора богословия Ришельевского лицея и Новороссийского университета.

В Одессе Гоголь снова встретился с Репниными, в том числе и с княжной Варварой Николаевной, которая всегда испытывала к писателю самые нежные чувства. Княжна отметила, что Гоголь «страшно состарился душевно» и все время молился, из его комнаты неслось непрестанное «Господи, помилуй! Господи, помилуй!».

Жил он очень уединенно, к новым знакомым относился осторожно, даже боязливо. Время предпочитал проводить в очень маленькой комнате и постоянно мерз, даже если в доме было тепло. По выражению знакомых – ежился. Лишь звуки родных украинских песен заставляли разгораться едва тлеющую в нем искру воодушевления.

К концу

Во второй половине апреля Гоголь выехал из Одессы в Васильевку и приехал туда в конце апреля или в первых числах мая и разместился в правом флигеле. Он все время тревожился, чего-то боялся и даже не мог несколько ночей подряд спать в одной и той же комнате. Однако на вопросы о здоровье Гоголь, всегда так любивший пожаловаться, теперь отвечал лишь коротким:

– Все вздор! И все пустяки!

Мария Ивановна понимала, что телесные недуги ее любимого сына происходили не от одних только физических причин, но помочь ему ничем не могла.

Сестра Ольга тоже замечала, что Николай лишь делал вид, что работал. На самом деле на его конторке «вместо ровно и четко исписанных листов валялись листки бумаги, испещренные какими-то каракулями; когда ему не писалось, он обыкновенно царапал пером различные фигуры, но чаще всего – какие-то церкви и колокольни».

«Работа – моя жизнь; не работается – не живется, хотя покуда это и не видно другим», – жаловался он Плетневу. Но родные все видели.

Гоголь порывался уехать, но мать, видимо, чувствуя, что это ее последняя встреча с любимым сыном, просила его задержаться подольше. Наконец, отстояв напоследок молебен с коленопреклонением, Гоголь отправился в Москву. Сначала он поселился в Абрамцеве на даче у Шевырева во флигеле, верстах в двадцати от Москвы по Рязанской дороге. Там «анахорет продолжал писать второй том “Мертвых Душ”, вытягивая из себя клещами фразу за фразой», – вспоминал поэт и переводчик Николай Васильевич Берг, отмечавший, что это были уже лишь развалины Гоголя, а не Гоголь.

В Абрамцеве писатель получил известие, что его сестра Елизавета выходит замуж. Его, конечно, ждали в Васильевке. Гоголь уже было выехал… Но, добравшись до Оптиной пустыни, передумал и дальше не поехал.

На вопросы друзей, почему он воротился, Гоголь отвечал:

– Мне сделалось как-то грустно.

«В Малороссии остаться зиму – для меня еще тяжелей, чем в Москве. Я захандрю и впаду в ипохондрию. Мне необходим такой климат, где бы я мог всякий день прогуливаться. В Москве, по крайней мере, теплы и велики дома, есть тротуары и улицы», – объяснял он матери.

Друзья изо всех сил пытались развлечь Гоголя. Они приглашали его в театр на представление его «Ревизора». Хлестакова играл Шумский, которого сам Гоголь находил лучшим исполнителем этой роли. Но Гоголь радостным не выглядел, словно боялся актеров и публики, и во время спектаклей предпочитал прятаться в ложе бенуара, за спинами двух дам.

Щепкин привел в гости к Гоголю Ивана Сергеевича Тургенева – тогда еще начинающего романиста, уже опубликовавшего «Месяц в деревне», «Вешние воды» и другие произведения. Все понимали незаурядность и масштаб его дарования. Услышав известную фамилию, Гоголь поначалу оживился, встретил Тургенева ласково, но потом лицо его искривилось злой улыбкой, и он в страшном беспокойстве спросил:

– Почему Герцен позволяет себе оскорблять меня своими выходками в иностранных журналах?

Он знал, что Тургенев был дружен с Герценом.

«Тут только я понял, – рассказывал Щепкин, – почему Гоголю так хотелось видеться с Тургеневым. Выслушав ответ Тургенева, Гоголь сказал: «Правда, и я во многом виноват, виноват тем, что послушался друзей,