– Дай мне плащ, пойдем, мне нужно там распорядиться.

И он пошел со свечой в руках, крестясь во всякой комнате, через которую проходил. Потом велел как можно тише, чтобы никого не разбудить, открыть печную трубу. Попросил слугу достать из шкафа портфель, из которого вынул связку тетрадей, перевязанных тесемкой, положил все в печь и поджег свечой. Мальчик, догадавшись, упал перед ним на колени:

– Барин! что это Вы? Перестаньте! – стал умолять он.

Даже слуги в доме знали о литературном труде Гоголя.

– Не твое дело, – ответил Николай Васильевич. – Молись!

Мальчик заплакал, но не стал противоречить барину.

Между тем огонь обжег углы плотно связанной рукописи и погас. Гоголь вынул связку из печки, развязал тесемку и уложил листы так, чтобы легче было приняться огню, зажег опять и сел на стуле перед огнем, ожидая, пока все сгорит и истлеет.

– Негарно мы зробили, негарно, недобре дило[45], – повторял он.

Когда все сгорело, Гоголь заплакал, велел позвать графа и с горестью сказал:

– Вот что я сделал! Хотел было сжечь некоторые вещи, давно на то приготовленные, а сжег все! Как лукавый силен, – вот он к чему меня подвинул! А я, было, там много дельного уяснил и изложил. Это был венец моей работы; из него могли бы все понять и то, что неясно у меня было в прежних сочинениях… А я думал разослать друзьям на память по тетрадке: пусть бы делали, что хотели. Теперь все пропало.

Граф был потрясен, но, желая утешить писателя, с видимым равнодушием произнес:

– Это хороший признак, – прежде Вы сжигали все, а потом выходило еще лучше; значит, и теперь это не перед смертью. Ведь Вы можете все припомнить?

– Да, – отвечал Гоголь, положив руку на лоб, – могу, могу; у меня все это в голове.

Конец

В четверг Гоголь отправился в церковь еще до заутрени. Он был так слаб, что с трудом держался на ногах. Он не хотел в этот день ничего есть, и когда после съел просфору, то назвал себя обжорою, окаянным, нетерпеливцем и сокрушался сильно. Друзья ужасались и умоляли его принять хоть какую-то пищу, но Гоголь отказывался.

В один из последующих дней он поехал на извозчике в Преображенскую психиатрическую больницу, где находился Иван Яковлевич Корейша, считавшийся прорицателем. Гоголь некоторое время стоял в снегу на ветру у ворот больницы, но внутрь не зашел, а велел везти себя домой.

С понедельника обнаружилось его совершенное изнеможение. От длительной голодовки кишечник у него перестал работать, да и почки еле справлялись. Гоголь уже не мог ходить и слег в постель, лишь иногда при помощи слуг перебираясь в кресло. Из этого кресла он выбирался только затем, чтобы помолиться, стоя на коленях перед иконой. Призваны были доктора, но писатель отвергал все прописываемые ими снадобья. Он ничего не говорил и почти не принимал пищи. Просил только по временам пить и глотал по нескольку капель воды с красным вином. Так прошла неделя.

Напрасно близкие люди старались вывести его из этого положения.

– Надобно же умирать, а я уже готов, и умру… – отвечал им Гоголь.

Он сделал некоторые важные завещания: дал вольную Якиму (он и раньше предлагал это своему слуге, но тот отказывался), разослал последние карманные деньги бедным и на свечки. От наследства матери он уже давно отказался прежде.

Друзья пригласили к Гоголю лучшего московского врача того времени – Алексея Терентьевича Тарасенкова, который был врачом не только общей практики, но и психиатром. Он оставил свои воспоминания о последних днях Гоголя: «…передо мною был человек, как бы изнуренный до крайности чахоткою или доведенный каким-либо продолжительным истощением до необыкновенного изнеможения. Все тело его до чрезвычайности похудело; глаза сделались тусклы и впали, лицо совершенно осунулось, щеки ввалились, голос ослаб, язык трудно шевелился от сухости во рту, выражение лица стало неопределенное, необъяснимое. Мне он показался мертвецом с первого взгляда».

Тарасенков настаивал, что коли Гоголь не может принимать плотной пищи, то чтобы он хотя бы побольше пил: бульоны могли поддержать его силы. Но и на это умирающего писателя едва могли уговорить. Тогда принялись обманывать: когда Гоголь просил воды, мешали ее с бульоном.

– Зачем подаешь мутное? – спрашивал Гоголь, но все же пил.

Граф Толстой, отчаявшись, поехал к митрополиту Филарету, чтобы словом архипастыря подействовать на расстроенное воображение кающегося грешника. Филарет приказал передать больному, что сама церковь повелевает в недугах предаться воле врача. Но и это не возымело действия.

Приходский священник являлся к Гоголю ежедневно. При нем нарочно подавали постные лакомства: саго, чернослив… Священник начинал первый и убеждал больного есть вместе с ним. Гоголь подчинялся, словно через силу проглатывал несколько сушеных ягод. И все время требовал читать молитвы.

К умирающему наведался его старый знакомый Лев Иванович Арнольди (единоутробный брат Смирновой-Россет). Он вспоминал: «…на постели, с закрытыми глазами, худой, бледный, лежал Гоголь; длинные волосы его были спутаны и падали в беспорядке на лицо и на глаза; он иногда вздыхал тяжело, шептал какую-то молитву и по временам бросал мутный взор на икону, стоявшую у ног на постели, прямо против больного. В углу, в кресле, вероятно утомленный долгими бессонными ночами, спал его слуга, малороссиянин».

«Друзья старались подействовать на него приветом, сердечным расположением, умственным влиянием; но не было лица, которое могло бы взять над ним верх; не было лекарства, которое бы перевернуло его понятия; а у больного не было желания слушать чьи-либо советы, глотать какие-либо лекарства», – сокрушался доктор Тарасенков.

«Пропуская лишь несколько капель воды с красным вином, он продолжал стоять коленопреклоненный перед множеством поставленных перед ним образов и молиться. На все увещания он отвечал тихо и коротко: “Оставьте меня; мне хорошо”. Он забыл обо всем: не умывался, не чесался, не одевался», – писал Плетнев Жуковскому.

– Не трогайте меня, пожалуйста! – умолял Гоголь друзей, пытавшихся ему помочь.

Отчаявшись, доктора предложили прибегнуть к гипнозу. Вызвали гипнотизера, но, когда тот стал делать пассы, Гоголь принялся извиваться всем телом и умолять:

– Оставьте меня!

Продолжать «магнетизирование» было нельзя.

Переворачивая писателя, доктора умудрились поставить ему послабляющий суппозитарий. Это вызвало опорожнение кишечника, и на следующий день Гоголь выпил без прекословия чашку бульону. Это вызвало в сердцах его друзей надежду, которая, увы, скоро угасла. Гоголь не собирался жить. Одними из последних сказанных им в сознании слов была фраза: «Как сладко умирать!».

Но «сладко умереть» Гоголю не дали.

Врачи