Мне до сих пор не верилось в случившееся, поэтому я, положив руку на Коран, воскликнула:

– О, Господи! Заклинаю Тебя Твоим Кораном, пусть всё это будет неправдой. Пусть Самад вернётся. О, Господи! Верни Самад а.

Свёкор прислонился головой к стене. Он плакал и вздрагивал плечами. Хадиджа и Масума тоже, кажется, поняли, что произошло. Они подошли и сели рядом со мной. Малыши плакали у моих ног. Я опустилась на пол, а Самия села мне на колени и начала вытирать мои слёзы. Мехди удивлённо смотрел во все глаза, а Захра вот-вот готова была разрыдаться.

Свёкор, продолжая горько плакать, всё время звал Самада и Саттара, а потом обнял Мехди, поцеловал его и стал читать ему по-азербайджански печальные стихи, но, прервавшись на полуслове, вдруг сказал:

– Самад в своём завещании написал, чтобы мы велели его жене жить, как праведная Зайнаб[38]. Ещё он завещал, что после него главным в семье должен стать Мехди.

Сказав это, свёкор снова заплакал, а брат взял из ниши фотографию Самада, и дети, как обычно, подбежали к ней. Они целовали и гладили фото, а Захра повторяла своим нежным голоском:

– Папа, папа.

Брат поднял руки к небу и воскликнул:

– Господи! Дай нам терпения. Господи! Как нам вынести такое горе?! Боже, как моя сестра вырастит своих детей, оставшихся сиротами?!

Через некоторое время одна за другой стали приходить соседки, с плачем обнимали меня и целовали детей. Когда пришла госпожа Дараби, я громко застонала. Она, воздев руки, скорбно воскликнула:

– Гадам, какое страшное горе! У меня душа болит за тебя и детей! Гадам, дорогая, я очень скорблю!

– Ты раньше других узнала, что мои дети осиротели, – рыдала я.

Соседку всю трясло от рыданий. Бедняжка едва переводила дыхание и чуть не падала в обморок, а я в ту ночь проплакала до утра: как только дети заснули, села к их постелям и каждого целовала, не переставая лить слёзы. Бедненьким всё время приходилось просыпаться от моих рыданий.

Той ночью я с ума сходила от горя. До рассвета рыдала, плакала и стонала, сокрушаясь о том, что теперь мои дети остались без отца.

Внутри меня всё горело, хотя снаружи тело было холодное, как лёд. Беспокоясь за меня, соседки ходили вокруг и не переставая плакали вместе со мной, а им вторил крик маленькой Захры. Я не могла кормить Захру молоком. Бедняжка была голодной и плакала, поэтому её вместе с Самиёй соседки забрали к себе.

На следующий день из Каеша на нескольких микроавтобусах приехали родственники, друзья и знакомые, все с заплаканными глазами. Затем пришли друзья мужа и сказали, что Самада доставили в штаб КСИР. Мы собрались и поехали на него посмотреть.

Как оказалось, моего мужа поместили в большую рефрижераторную машину и привезли вместе с другими погибшими, а когда дверь машины открылась, мы увидели, что гробы стоят друг на друге. Рядом со мной был деверь Теймур. Я закричала:

– Самада! Принесите моего Самада! Мы так долго не виделись!

Теймур влез в машину и с помощью нескольких других людей спустил гробы на землю, однако Самада там не оказалось. Наконец деверь поставил один какой-то гроб у моих ног и сказал:

– Он здесь.

Братья, сёстры, свёкор и свекровь, мой отец – все обступили гроб. Мне хотелось, чтобы рядом была Шина и я могла бы поплакать в её объятьях, однако в последнее время она так плохо себя чувствовала, что даже была не в состоянии выйти из дома. Для меня и детей у гроба Самада не нашлось места, поэтому я встала у его ног и тихо заплакала:

– Мне всегда приходилось довольствоваться малым и быть последней, на кого ты обратишь свой взгляд.

Свёкор и свекровь были убиты горем. Со дня смерти Саттара прошло всего лишь два месяца, а теперь погиб ещё и второй их сын. Девери подняли гроб с Самадом и погрузили в «скорую помощь». Я тоже хотела сесть в машину, но мне не позволили. Я настаивала, чтобы мне позволили посидеть с ним хотя бы до кладбища Баге-Бехешт: хотелось посидеть с ним одной и поговорить напоследок, но мне не дали это сделать и силой впихнули в другую машину.

Машина «скорой помощи» тронулась, и мы поехали за ней. Самад ехал очень быстро, а мы следовали за ним медленно и тихо, а иногда отставали и теряли его из виду. Не помню, кто тогда вёл машину, но я попросила водителя:

– Умоляю, езжайте быстрее. Позвольте мне напоследок вдоволь насмотреться на мужа.

Водитель отстал от машины «скорой помощи», так что и в последний раз нам с Самадом пришлось расстаться. Мне было очень одиноко, ведь я так много не успела сказать мужу. После девяти лет супружества я хотела рассказать ему о самом сокровенном, хотела поведать о том, как мне одиноко, рассказать, сколько дней и ночей плакала от разлуки. Хотела признаться, что в самом конце я безумно полюбила Самада.

Когда мы доехали до кладбища Баге-Бехешт, я бросилась к гробу со словами: «Хочу поговорить напоследок с мужем» – а гроб уже вытащили из «скорой помощи» и несли на руках. Я кинулась следом, но замешкалась в толпе и вскоре увидела, что гроб далеко впереди и все ждут начала намаза. Я встала в очередь, а после молитвы Самада понесли дальше. Муж всегда существовал для народа. Его несли, даже не совершив омовения и не завернув в саван, который заменила красивая зелёная форма. Я попросила:

– Приведите детей. Завтра они будут капризничать, требуя увидеть своего папу. Дайте им увидеть, что их папа ушёл и уже не вернётся.

По всему кладбищу Баге-Бехешт разносился плач и стоны. Гроб поставили на землю. В нём тихо лежал мой Самад.

Наконец мне позволили побыть рядом. Хадиджу и Масуму я привела с собой, они плакали, а я, убитая горем, вдруг успокоилась и вспомнила слова свёкра, который сказал: «Самад в своём завещании написал, чтобы мы велели его жене жить, как праведная Зайнаб».

Сев возле гроба, я заметила, что одна пуля попала мужу в левую щёку. Вся борода была в крови. Остальное тело осталось без изъянов. Он лежал тихо и спокойно в своей зелёной ксировской форме. Его лицо казалось таким же красивым и светлым, как в тот день, когда он вышел из ванной в светло-голубой рубашке в клеточку.

Тогда Самад улыбался, сверкая своими