Дети были голодны и поэтому с большим аппетитом съели всё, а после обеда Самад повёз нас посмотреть бывшие иракские окопы, которые отбили иранцы. Муж так описывал детям позиции, линии фронта, траншеи и так подробно рассказывал об операции, как будто они были взрослыми или инспекторами, которые приехали сюда с проверкой.

Так прошёл остаток дня, а после захода солнца, когда кругом стало совершенно темно, у меня возникло плохое предчувствие.

– Самад! Давай вернёмся, – попросила я.

– Ты боишься?!

– Нет, но мне как-то не по себе. Я как-то вдруг соскучилась по отцу.

В темноте стоял паренёк лет четырнадцати или пятнадцати и смотрел на меня. Мне стало его очень жалко, и я сказала:

– Наверное, его несчастная мать сильно за него волнуется. Что делают здесь эти дети?!

– Воюют, – строгим тоном ответил мне муж, а потом взял из машины свой фотоаппарат и спросил: – Можно я тебя сейчас сфотографирую?

У меня не было настроения, и я ответила:

– Да оставь ты это.

Однако муж не придал значения моим словам и всё-таки сделал несколько снимков, сфотографировав меня и детей, а потом спросил:

– Почему ты так нервничаешь?!

– Мне жаль этих детей и юношей – всех этих бойцов.

– Война – дело трудное. Наш долг – защищать. У вас, женщин, другой долг – хорошее и правильное воспитание молодого поколения. Если бы вы, женщины, не были достойными матерями, храбрые юноши не получили бы такого хорошего воспитания.

– Я ненавижу войну. Мне бы хотелось, чтобы все жили мирно и счастливо.

– Дай Бог, чтобы Имам времени[29] пришёл в мир как можно скорее и эта мечта сбылась.

С наступлением сумерков минометный и артиллерийский огонь усилился. Мы сели в машину, чтобы ехать назад, а Самад, уже готовясь завести мотор, повернулся, посмотрел на окопы и сказал:

– Это мои ребята. Все мои мысли о них и я сильно за них беспокоюсь. Мне хотелось бы сделать для них всё, что в моих силах.

На обратном пути, когда мы ехали в полной темноте с выключенными фарами[30], я всё думала о том солдате и говорила себе: «Как сейчас в этой темноте и при таком холоде этот бедняга всю ночь стоит в карауле?»

На следующий день, когда Самад встал для молитвы, я тоже проснулась. У меня всегда была привычка немного полежать в постели, чтобы полностью проснуться, и обычно я лежала в постели слишком долго, поэтому Самад успевал помолиться и уже уйти, однако в тот день я быстро поднялась с кровати, сделала омовение и прочитала намаз вместе с мужем.

После молитвы Самад, как обычно, надел форму и уже собрался уходить, и тогда я сказала:

– Как было бы хорошо, если б ты, как и прежде, приходил на обед.

Самад рассмеялся и посмотрел на меня так, что и я не сдержала смеха, а затем спросил:

– Неужели ты опять соскучилась по отцу?..

– Конечно, соскучилась, но если ты будешь приходить на обед, я стану меньше скучать.

Самад открыл дверь, подмигнул и ответил:

– Гадам! Ты опять капризничаешь?

Я сняла чадру и завернула её в молитвенный коврик, а затем, проводив мужа, встала и пошла на кухню. Там уже собрались другие женщины. Я приготовила завтрак, разбудила детей, и мы все покушали, после чего старшие дети отправились играть на первый этаж вместе с детьми наших соседей.

На первом этаже находилась большая комната, где было сложено много одеял, присланных как помощь фронту. Одеяла хранились в этой комнате, как на складе, и в случае необходимости их отправляли в разные части. Все они, сложенные, лежали в огромных стопках, а кое-где эти стопки доходили до потолка. Дети забирались на них и радостно катились вниз. Таким было их единственное развлечение.

Тем временем я покормила Самию, уложила её спать, а сама собрала в таз грязное бельё, чтобы постирать его в ванной, как вдруг в здании раздался страшный грохот. Все жильцы в испуге выбежали из своих комнат, а дети визжали от страха. Я поставила таз на пол и подбежала к окну. Часть гарнизона заволокло облаком пыли. Женщины кричали и бегали из стороны в сторону. Я не знала, что мне делать. Гарнизон бомбили впервые. Я хотела побежать за детьми, но тут раздался ещё один взрыв – и меня словно кто-то сильно толкнул, так что я отлетела в дальний угол комнаты. Голова закружилась, но я не переставала думать о детях, поэтому, несмотря на то что еле стояла на ногах, схватила Самию и быстро побежала на первый этаж. Дочка была напугана, она плакала и никак не успокаивалась, а мои старшие дети продолжали играть в комнате с одеялами. Они были так увлечены, что не услышали взрывов. Другие женщины, тоже напуганные, сбежали вниз. Мы начали звать наших детей, но в этот момент здание потряс ещё один взрыв. Тогда дети всё поняли и со страха помчались к своим матерям. Одна из женщин пробежалась по комнатам и позвала всех жильцов в зал на первом этаже. Взрослых собралось человек десять или пятнадцать, а детей – семь или восемь. В зале было пыльно и сильно пахло порохом. Дети плакали, а мы переживали за своих мужей. Одна женщина сказала:

– Мы рядом с передовой. Если гарнизон захватят, то нас всех возьмут в плен.

Услышав эти слова, я испытала незнакомый доселе страх. Мысль о том, что нас с детьми могут взять в плен, сильно меня напугала. Когда всё немного успокоилось, мы снова поднялись на верхний этаж и, прильнув к окнам, пытались рассмотреть, откуда идёт дым, чтобы понять, какая часть гарнизона попала под бомбёжку. Вдруг одна из женщин крикнула:

– Смотрите туда! О святой имам!

Несколько самолётов летели на низкой высоте. Мы даже видели, как они сбрасывают бомбы. Единственное, что мы успели сделать в ту минуту, это лечь на пол, положили руки на голову, открыли рты и стали кричать детям:

– Закройте голову руками и держите открытым рот!

Хадиджа, Масума и Мехди прижались ко мне и не издавали ни звука, но Самия продолжала плакать. В этот момент весь пол задрожал от целой череды оглушающих взрывов. Про себя я тогда подумала, что это конец и сейчас мы все погибнем. Пролежав так с четверть часа, мы