– А что вы скажете об отсутствии пятен крови между зданием и лужицей?

– Возможно, он их стер.

– Не думаю. Он уже и так постарался, притащив голову в переулок. Вероятно, в сумке, рюкзаке или чем-то вроде того. Вряд ли он…

– Простите! – раздается женский голос. Я оборачиваюсь и вижу девушку в белом халате, которая спешит к нам. – Я не могла приехать раньше.

– Ты в курсе, который час, Шарлотта? – набрасывается на нее лейтенант.

Я подхожу к ним. Думаю, самое время познакомиться.

– Да-да. Я ведь уже извинилась, – отвечает она, всплеснув руками.

Уотсон шумно вздыхает. Похоже, такое происходит не в первый раз.

– Здравствуйте, – девушка протягивает мне руку. – Я судмедэксперт.

– Инспектор Уильям Паркер, – изображаю я подобие улыбки.

– Я знаю, – говорит она. – Вы уже видели тело?

– Еще нет, – отвечает Уотсон. – Мы на полпути.

– Окей. Идите дальше, если хотите. Тут все равно больше не на что смотреть.

– Идем? – спрашивает меня Уотсон.

– Конечно. Давайте осмотрим тело.

Я делаю пару шагов в направлении Филберт-стрит и слышу, как лейтенант продолжает говорить с судмедэкспертом.

– Что у тебя в голове? Чтобы это был последний раз, когда…

– Что скажешь, Паркер? – спрашивает меня Ян, стоя со скрещенными на груди руками. – Чокнутый, верно?

– Да. Похоже, тот, кто это сотворил, не мучился угрызениями совести.

– Ты еще тело не видел. Вот там полное безумие.

– Почему?

– Пойдем, – поторапливает Уотсон, незаметно вынырнув из переулка.

Киваю вместо ответа.

Мы идем вдоль узкого трехэтажного здания, которое стерегут другие «Форды», нас атакуют журналисты.

– Добрый день, лейтенант Уотсон. У вас есть предположение, кто мог это сделать?

– Почему он это сделал?

– Вы можете назвать имя жертвы?

Лейтенант отмахивается от толпы, не сбавляя шага:

– Пока рано о чем-то говорить.

Перед зданием нас встречает офицер Мэдисон Беннет – не столь весело, как Ян. И уж тем более не как Шарлотта.

– Рад видеть тебя, Уильям, – говорит он без тени улыбки. Он настолько бледен, что напоминает убитую.

– Взаимно, Мэдисон.

– С тобой все в порядке, Беннет? – спрашивает Уотсон.

– Да. Только, – он бросает взгляд на вход в здание, – это ужасно. Когда работаешь полицейским и видишь зверства, на которые способны люди, то каждую секунду переживаешь за свою семью.

Я прекрасно понимаю Мэдисона. Вместе с этим преступлением у нас уже сорок четыре убийства за год. Более шестнадцати тысяч по всем Соединенным Штатам. Неудивительно, что он переживает за семью. Я бы тоже переживал… будь у меня семья.

– Знаю, – кивает Уотсон.

Достаточно взглянуть на нее, чтобы понять, о чем она думает, о чем думаем мы все: грустно, но факт – мы не в силах предотвратить подобные преступления.

Мэдисон отходит в сторону, позволяя нам пройти внутрь здания. Уотсон направляется к лифту. Здесь всего три этажа. И зачем тут лифт? Я туда не пойду. Даже не подумаю.

– Поднимусь пешком.

Уотсон молчит.

– Как знаешь.

На третьем этаже на пороге квартиры нас встречают два офицера. Киваем в знак приветствия и заходим внутрь. Замок входной двери выглядит целым. Стены окрашены в белый. В прихожей зеркало, точь-в-точь, как у меня. Смотрюсь в него. Уотсон любезно дала мне несколько минут, чтобы привести себя в порядок перед выходом из дома, и сейчас я выгляжу довольно аккуратно, почти не растрепанно. Мне представилось, что зеркало обладает памятью. Кроме самой Сары Эванс, оно, пожалуй, единственный свидетель, видевший лицо преступника. Представляю, как он оглядывал себя в нем, прямо как я сейчас, и высматривал на одежде пятна крови.

– Вы поговорили с соседями? Возможно, кто-то что-то видел или слышал.

– Тут нет жильцов. Две другие квартиры принадлежат банку. А после того, что тут произошло, не думаю, что кто-то в ближайшее время ими заинтересуется.

Проходим из прихожей в скромную гостиную, откуда можно попасть на кухню, в ванную и в две другие комнаты. Криминалисты фотографируют каждый сантиметр квартиры. На полу кровь и следы волочения, которые ведут в одну из спален. Прежде чем дать мне увидеть, что внутри, Уотсон предупреждает:

– Вдохни поглубже.

– Почему это?..

Слова застревают у меня в горле. Солнце слабо пробивается сквозь щели наружных ставней. В комнате душно. Воздух спертый. Тело Сары Эванс предстает перед нами без головы, одежды и на коленях, оно чуть наклонено вперед. Из боковых стен торчат два кольца, через которые продеты веревки, крепко связывающие запястья трупа и удерживающие его руки широко раскинутыми, отчего тело пребывает в позе полного подчинения.

4

Фернандо Фонс

20 декабря 2018-го, Сан-Франциско

Кофе с молоком, без кофеина, из машины, молоко соевое, горячее, но не очень, с сахарином, и побыстрее, поскольку он спешит.

Придурок.

Измельчаю кофейные бобы, трамбую порошок в фильтр, затягиваю ручку кофемашины, подставляю чашку с аббревиатурой кофейни и нажимаю на кнопку старта. Эликсир жизни прекрасного темного цвета медленно капает в белый фарфор, создавая контраст, достойный экспонирования в МоМа[1]. Поворачиваю паровой вентиль и жду секунду, чтобы вытекла вода, ведь она может все испортить, затем беру кувшин с соевым молоком и подогреваю его, но несильно. Останавливаю струйку кофе. Вынимаю чашку из кофемашины и ставлю на блюдце. Добавляю немного только что подогретого молока и кладу ложечку и два пакетика сахарина.

Готово.

Кофе не без кофеина – да пошел он со своими запросами.

Подхожу к клиенту за столиком, и он, оторвавшись от экрана мобильного, говорит:

– А я хотел на вынос.

Улыбка на моем лице крепчает.

Если кофе на вынос, зачем садишься за столик?

Я бы вылил этот кофе ему за шиворот, но потом не оправдаюсь. Остается лишь согласиться и вернуться за барную стойку. Выливаю кофе в бумажный стакан и вижу боковым зрением, что клиент встает из-за стола и подходит. Наконец-то научился.

Протягиваю ему стакан.

– Три пятьдесят.

Он ковыряется в кошельке и вручает мне купюру в пятьдесят долларов.

Этого еще не хватало. Я не возражаю. Вдыхаю, выдыхаю и принимаюсь за работу. Отсчитываю ему сдачу, и, само собой, он даже не говорит мне спасибо.

Этой работой я сыт по горло. Зарплата плохая. График еще хуже. Клиенты… ладно, бывают всякие. Мой шеф – бесстыжий человек. Он всегда умеет остаться в плюсе, пусть даже для меня это оборачивается переработками. Никогда бы не подумал, что в тридцать четыре года скачусь до работы в жалкой столовке на другом конце света. К тому же я чувствую себя чужим в Сан-Франциско. Я родился в Табернес-де-Вальдигна,