Чувствую комок в горле.

– Сара скучала без тебя, Карла. Ее мать сказала это сегодня.

Карла безутешно зарыдала. Мне ее жаль настолько, что хочется заплакать, но, чтобы не потерять самообладания, откашливаюсь и говорю:

– Когда ты в последний раз была у нее?

– Вчера. Мы вместе ужинали у нее в квартире.

Я изумлен.

– Не верится, что она мертва. Я…

Она говорит мне, что провела вчерашний вечер с Сарой? Вечер, когда ее убили?

– Во сколько это было? – ограничиваюсь я одним вопросом.

– Около семи вечера.

– Могу я поинтересоваться, осталась ли ты у нее ночевать?

– Нет. Я ушла после ужина. Было полдевятого. Ей стало заметно лучше, она начала приходить в себя. Но до прежнего общения было еще далеко. Она попросила меня уйти, – вспоминает она. – И больше ничего.

– Можешь подтвердить?

– Что именно?

– Время, когда ты ушла из ее квартиры.

– Да, я быстро вернулась домой. Можете спросить моих соседок. Я под подозрением? – у нее дрожит голос.

– Пока нет. Ты сказала, что ей стало заметно лучше?

– Да, насколько это возможно. Эти несколько месяцев, что она прожила вдали от родителей, пошли ей на пользу. Она будто бы бросила принимать наркотики и начала исцеляться. Чего мне стоило вытянуть из нее улыбку, настоящую, не фальшивую! Но она шла на поправку и признавала сама, что чувствует себя лучше. Родители время от времени навещали ее, хотя Артур больше не касался нашей дружбы. Думаю, что во многом благодаря стараниям Грейс.

– Тебе известно, ждала ли Сара кого-то после твоего ухода? – спрашиваю я, записывая показания.

– Нет. Она ничего такого мне не говорила. Это произошло ночью? В ее квартире?

– Следствие так полагает. Возможно, по дороге домой ты видела ее убийцу.

– Что?

– Не вини себя, Карла. Ты не могла этого знать.

– Я оставила ее одну… – шепчет она.

– Ты сделала то, что она от тебя хотела на тот момент. Поверь мне, это ни к чему. Ты ничего не добьешься, виня себя в произошедшем.

– Вам-то откуда знать?

Я смотрю на нее, но ничего не говорю. Сжимаю шариковую ручку и продолжаю:

– Ты заходила в комнату слева от гостиной? Которая выходит на Филберт-стрит.

– Мы зашли туда вместе, чтобы закрыть окно. Было холодно. А что?

– Там были кольца?

– Какие еще кольца?

– Там не было металлических колец в боковых стенах?

– Нет. Эта комната всегда была пустой, а стены голыми. Кто?..

– Ты знаешь кого-нибудь, кто желал причинить ей вред?

– Нет.

– Ты уверена?

– Да.

– Тебе известно, что Артур допытывался, не навещаешь ли ты Сару, чтобы возобновить общение?

– Нет. Ничего такого, – ответила она.

– Ты бы назвала его опасным человеком?

– Артура? Да. Напишу это в заявлении, если потребуется.

Закрываю записную книжку. Откидываюсь на спинку стула и говорю:

– Думаешь, Артур мог убить собственную дочь?

В гостиной повисает молчание. Карла, не моргая, смотрит на меня холодным взглядом. В ее глазах читаются печаль, страх, потерянность и одиночество, но ярче всего – ярость и отчаяние. Подождав ответа несколько секунд, я встаю со стула, чтобы попрощаться, и Карла говорит:

– Да. Я уверена, что он убил ее.

12

Фернандо Фонс

20 декабря 2018-го, Сан-Франциско

После бесконечной смены солнце закатилось, и первые фонари тускло осветили Филлмор-стрит. Кафе опустело. За столиком осталась лишь одна парочка, и свой апельсиновый сок они выпили еще двадцать минут назад. Не знаю, о чем они говорят все это время. Разве не видят, что пришло время закрывать заведение?

Томас кивает мне, и я с удовольствием выполняю его распоряжение. Выхожу на улицу и опускаю металлическую решетку, оставляя небольшой зазор, чтобы клиенты смогли уйти. Холод обволакивает кожу, проникает в кости, но лишь на миг. Возвращаюсь внутрь кафе и вижу, что парочка и не думает уходить. Захожу за барную стойку и подхожу к радио, которое через колонки под потолком передает успокаивающую джазовую композицию. Музыка играет негромко, но, когда я наживаю на кнопку, повисает оглушительная тишина.

Ноль реакции, эй вы!

Репетирую фальшивую улыбку за стойкой. Не эта. И не эта. Вот эта. Подхожу к столику, собираю руки за спиной и откашливаюсь, прежде чем сказать:

– Извините за беспокойство, но мы закрываемся.

Эти двое смотрят на меня, кивают, как если бы уже слышали, и продолжают говорить о своем.

Спокойно, Фернандо.

Иду к кассовому аппарату и пробиваю столик. Возвращаюсь к парочке и кладу перед ними счет:

– С вас пять пятьдесят, – произношу с прежней улыбкой. Или похожей. У меня не всегда получается изображать ее хорошо.

– Подожди ты. Не видишь, мы разговариваем? – отвечает мужчина раздраженно.

У меня на лбу набухает вена.

Спокойно.

– Мы закрываемся, – повторяю учтиво.

– Да как вы тут с клиентами обращаетесь?

– Не думаю, что я плохо с вами обхожусь, сэр.

– Я требую книгу жалоб, – говорит он, разозлившись.

– Сейчас посмотрим… – размыкаю руки за спиной и встаю поудобнее.

– Не беспокойтесь, – вмешивается Томас, который спешно подошел к столику. Он разгадал мое намерение. – Это за счет заведения. Простите нам нашу неучтивость, больше не повторится. Но нам пора закрываться. Если придет инспекция и увидит, что мы не придерживаемся часов работы, нам не поздоровится.

Мужчина настроен и дальше препираться, но женщина его останавливает:

– Не нужно, дорогой. Пойдем.

Он уступает и дает ей увести себя за руку, испепеляя меня взглядом, а мне до лампочки. Когда парочка скрывается за дверью, я разворачиваюсь и вижу, что Томас стоит подбоченившись и глядит на меня тем же укоризненным взглядом, что и клиент.

– Клянусь, я ему ничего такого не сказал.

Слышу, как открывается дверь.

Прикрываю глаза. Этому типу было мало.

Разворачиваюсь со сжатыми кулаками, но разжимаю их, когда вижу, что в кафе вошел не самодовольный тип, а девушка. Не спутница того идиота. Другая. Покрасивее. Нет, не красавица. Хотя это неважно. Она подходит, слегка смущаясь.

– Наконец-то, – говорит Томас. – Я уж думал, ты не придешь.

Она молчит. Лишь улыбается.

– Ладно. Фернандо, это Аманда. Аманда, Фернандо.

Обмениваемся рукопожатием. Искренним. Сдержанным. Вот она – та, которую мне предстоит терпеть в ближайшие несколько недель. Я думал, она будет совсем молоденькая. Когда Томас сказал, что это дочка подруги его жены, я представил себе двадцатилетнюю, которая ничего не смыслит. Но эта девушка на пару лет младше меня, стало быть, разменяла четвертый десяток.

– Рада знакомству.

– И