Но почему же Вадиму все эти годы казалось, что Виктория вела тайный разговор с ним, уехавшим, а не с этим, оставшимся?

— Я думал…

— Да, ты думал?

Нет, Павел точно не замечал ни насмешливого тона, ни раздражения брата! Это было уже не соперничество, нет: Павел безоговорочно сдался, поднял белый флаг. И теперь он говорил с Вадимом, как говорят дети, — без всяких утаек, простодушно, с ощущением, что всем окружающим, и в особенности их близким, интересно знать, что они чувствуют и как живут. Но Вадим не желал такой откровенности! Она была непереносима.

— Я не могу на ней жениться.

— Почему? У тебя проблемы?

Это прозвучало так по-американски, что Вадим поежился, но Павел и это «проглотил».

— Куча, куча всяких проблем! Я не могу жениться, ну, как князь Мышкин не мог, помнишь? Странно, конечно, все кругом могут — женщины с женщинами, мужчины с мужчинами, а ты один не можешь… Но не в этом даже дело. Мы с ней оба невзрослые, нам с ней вместе лет двенадцать, понимаешь?

Да, Вадим понимал. Павел тут, кажется, совсем рехнулся. Ни слова не спросил о жизни брата в Америке, о Гарварде, о научных занятиях, точно ничто постороннее и чужое его не интересовало. Только эта смута, только эта слякоть, только эти лужи посреди зимы…

Вадим оставил на столе, где лежали вповалку небольшие томики Пушкина, Тютчева и Фета, несколько зеленых купюр и распрощался…

Глава IX

Необходимое и достаточное количество любовей

Он шел быстрым шагом, в сущности, почти бежал по растаявшему слякотному снегу через Смоленскую площадь к Арбату, а оттуда к Китай-городу (он решил пешком добраться до своей гостиницы) и злился, злился. Его идея полной бесстрастности безнадежно проваливалась! И дело было не в провале научных планов, это бы он как-нибудь снес! А в том, что его опять втягивали в сложные, вязкие, безумные отношения. В мир страстей, по-детски жгучих обид, мучительных переживаний, от которых он мечтал отгородиться ледяным заслоном — по примеру умненького андерсеновского мальчика. Ну зачем он навестил Павла? И что теперь делать с тем клубком чувств, которые угнездились в душе? Жалость, ревность, досада, обида…

Из гостиницы он позвонил Елизавете Орловой, хитренькой деловой Лизетте. Отношения с ней складывались вполне по американской схеме и давали чувство мужской полноценности и тайного превосходства, которое американские феминистки только подогревали.

Она была простужена, сидела дома и лечилась народными средствами, в основном чаем с малиновым вареньем. Прозвучала все та же присказка, которая на деле ничему не мешала:

— Ты не тот! Я теперь точно знаю!

— Знаешь точно? Была на спиритическом сеансе? Увидела вещий сон?

— Просто позвонила папашке. Я им целый год, как перебралась в Полинкину конуру, не звонила. Я их всех ненавижу вместе с их квартирой! Как же я благодарна Полинке! Я папашку обожаю, когда он без них. А когда вместе, я его тоже ненавижу! Я его спросила, не помнит ли он соседа, с которым играл в шахматы на даче.

— Со мной он играл. Я почти вспомнил!

— Вот именно «почти». Того, между прочим, зовут Валентином. Он доктор технических наук. Компьютерщик. То, что сейчас нарасхват! Папашка, оказывается, с ним в переписке по Интернету. Мы с этим Валентином одно лето жили рядом в Кратове. У него в Канаде жена-ирландка, сын Степа и голубой пудель. Понимаешь теперь? Ты — не тот!

Лизетта затаилась и ждала. Он знал, чего она ждет. Два-три его слова — и он мог бы стать совершенным и окончательным «тем». А ведь у многих мужчин так и получается — почти от отвращения к устойчивой привычке. И на волне эмоциональной усталости: ладно уж, давай, как там говорится: поженимся, что ли… Он уже видел себя и Лизетту — похорошевшую и почти подросшую, с горделивой улыбкой — вместе на какой-нибудь скучнейшей вечеринке в Бостоне.

— Да, жены-ирландки и главное — голубого пуделя у меня точно никогда не будет! Сдаюсь. Я действительно давно и окончательно — не тот.

Лизетта нервно хихикнула в трубку. Он понимал, что ее мучает, но тут ведь как повезет. Его тоже, случалось, кое-кто мучил.

Тут она ехидно сообщила, что у нее есть две небезынтересные новости. Первая — она носила сундучок на оценку к ювелиру и тот сказал, что это бриллианты, представляешь? Куча долларов, между прочим, — она сможет поехать ну хоть на Мальвинские острова. По радио слышала, есть такие туры: пляжи, купание, гостиницы четвертого и пятого класса…

Вадим нетерпеливо и с долей брезгливости прервал ее мечты: он ненавидел все эти коллективные паломничества, куда бы то ни было, и психология отдыхающего на Мальвинских островах была ему до глубины души противна.

— А вторая новость?

— Вторая? Это о Полинке. Я вчера у нее была на радостях. Между прочим, по дороге и простудилась. Так она теперь все время повторяет: «Макс, Макс, Макс». А прежде повторяла: «Николай, мой Николай». Это, наверное, тот Макс, который в альбоме?

— Не знаю. Не думаю. Мало ли Максов?

Про себя Вадим решил, что в «перемене имени» виноват он. Он напомнил старушке Арендт о каком-то Максе, и этот человек всплыл из глубины ее памяти, заслонив Николая и всех остальных. Вадиму представились снежная равнина и снежные вихри, заметающие далекий, заброшенный деревянный, с кривым заборчиком дом некогда многочисленного семейства Арендтов, где, как смерть у Кощея, вдали от владельца, — таинственно, стыдливо, затаенно сохранялось нечто самое важное, самое ценное…

Лизетта, воодушевленная историей с бриллиантами, впала в какое-то не свойственное ей сентиментальное настроение.

— Я девчонкой думала, что любовь одна и что это на всю жизнь!

— А теперь ты так не думаешь?

Он ее поддразнивал, подначивал.

— И теперь я так думаю! Ты — не тот!

И дерзкая дурнушка в сердцах повесила трубку. Так ему и надо: не будет дразнить гусей! Какой-то очередной «двойник» с полным житейским набором — женой, сыном и собакой — станет теперь не фантастическим, а реальным героем Лизеттиных помышлений. Удостоверить эту «реальность» можно ведь и поездкой в Канаду — полученное «наследство» (в особенности новоявленный сундучок) это позволяет. Только вот та ли она сама для шахматного гиганта? Или он будет в нее удивленно и ошарашенно вглядываться —