— Одеваетесь вы не очень… — буркнул хозяин. — Вам бы персидский халат подошел — яркие тона, а вы как мышка серая.

Таня рассмеялась, удивленная внезапным «нападением». Серая мышка? Она и чувствовала себя в этой компании — да и в любой — серой мышкой и норовила быстрее и незаметнее ускользнуть в норку.

— Ну, ладно. Пойдемте, а то весь шашлык съедят без нас. Да вы ведь шашлыком не интересуетесь!

Хозяин был раздражен и раздражения не скрывал. Таня вышла за ним на крыльцо. День был ветреный, она зябла без куртки, но стойко ее не надевала. Вдалеке, на открытом пространстве, заросшем луговыми травами, маленьким цветным многоугольником виднелась кучка тех, кто колдовал с шашлыками и кто ожидал скорого угощения. До крыльца долетал противный запах жареного мяса. Таня отвернула лицо, сморщилась, как от кислого. Хозяин наблюдал за ее мимикой с иронической полуулыбкой.

— За мной идите, — скомандовал он и повернулся в сторону леса.

— А шашлык? — поинтересовалась Таня.

— Оставят. Жена оставит. Иначе выгоню.

— Мы погулять, да?

— Погулять. Вы, надеюсь, бандитов не боитесь? Тут в лесочке водятся. На днях ограбили одну старушку, да и попугали. Не боитесь?

— Я на вас надеюсь!

— И напрасно. Я сегодня злой. Злой и голодный. Это вы мясо не едите, а я ем, и с аппетитом… Думал — шедевры пишу.

— Я вам не судья. Большая часть зрителей ваши работы предпочтет моим.

— Думаете, я так глуп, что клюю на количество? Я и писать начал, потому что люблю, просто обожаю все единичное. То, чего не будет уже больше. Вот этого дня не будет. Этого ветра. Этих теней от сосен на вашем озабоченном лице. Видел я ваши абстракции. Ничего мне не говорят.

Таня промолчала. Ей не хотелось говорить об искусстве, тем более спорить.

— Черт возьми, почему на вас мужская рубашка, почему брюки? Я хотел прогуляться с женщиной!

— Это мой стиль, — почти прошептала Таня и почувствовала где-то в запершившем горле близкие слезы. Другие мужчины не говорили ей таких резких слов. Может быть, потому, что не успевали. Она предусмотрительно убегала в свою норку.

— И ведь так легко! Купить какую-нибудь цветную тряпку. Разрезать, потом зашить, но не до конца и не везде, надеть — и ты женщина! И причесаться у хорошего парикмахера.

Он обернулся и окинул мрачным взглядом ее давно не стриженную копну.

— Ну ладно, прическа еще сойдет. А вот ноги, должно быть, кривые. Почему в брюках? Кривые и волосатые!

— Да, кривые! Да, волосатые! — огрызнулась Таня, прислушиваясь к першению в горле.

Тропинка, по которой они шли, была узкой, и он выкрикивал свои гадости, идя впереди, точно и не ей. Лишь время от времени оборачивался лоснящимся узкоглазым своим лицом.

— Так волосатые? А если я захочу посмотреть?

— С ума сошли!

Он резко подбежал, присел на корточки, отогнул одну из светлых Таниных брючин, ловко увернувшись от удара другой ее ноги, и тут же отскочил.

— Успокойтесь, не волосатые! Вы замерзли, что ли? Почему кожа в пупырышках? Мужики вон и зимой ходят с голыми ногами!

— Вот именно — мужики, — съязвила Таня и внезапно не расплакалась, как боялась, а рассмеялась, да так заливисто, радостно: — Господи, как с вами легко! Как весело! Как необыкновенно с вами! Вы всегда такой?

— Я такой, когда голодный и злой. И не смейтесь. Ничего смешного. Может, это я и попугал ту старушку. А теперь вас попугаю. Вы на меня в суд подадите? Подадите?

Таня все смеялась, расхрабрившись и не желая на этот раз ускользать в заветную норку, откуда весь мир представлялся геометрически продуманным и далеким от тайных страхов, сомнений, слез. Хозяин вдруг подхватил ее на руки и стал раскачивать, как ребенка.

— Это я вас согреваю. Совсем ведь посинели. А мне хочется, чтобы были розовой. Сейчас порозовеете, кровь прильет. Разве не бодрит? А посмотрите, какое небо, какие сосны! Я вас обязательно должен подкормить — что это, одни кости! Мясо нужно, мясо! Сейчас отпущу, и надевайте вашу ужасную куртку. Я же не зверь. И бежим скорее.

Он осторожно поставил ее на ноги, и она, пошатнувшись, привалилась к дереву — так кружилась голова и все вокруг шумело — ветер, сосны, кровь в висках, — и все вокруг представилось в милых подробностях, которые уже не забыть, да и не хочется забывать. В серебристо-зеленых оттенках, в мелком дрожании травы, в невыразимой прелести запахов. И все слилось воедино в солнечном луче, который словно пронзил сердце Тани насквозь, а потом осветил колыхающиеся верхушки сосен.

Они домчались до остальных с бешеной скоростью. Таня задыхалась, хваталась за сердце, ей хотелось смеяться и плакать, хотелось взглянуть на хозяина и страшно было взглянуть. И еще она ужасно боялась, что не различит его завтра среди гостей. Да нет, различит, конечно, различит!

— Вот новости: Татьяна водку хлещет, — сказал кто-то, и сама Таня с удивлением обнаружила, что пьет водку прямо из толстой фаянсовой кружки с красной розочкой посередке.

— Ну и как тебе живопись Данияра? — наклонилась к ней подружка. — Он показал?

— Грандиозно! — задохнулась Таня, стуча зубами по кружке. — Упоительно!