И самого себя, свои возрасты, свою потаенную суть он обретал, глядя на нее.

Но слова его и действия были определенно безумны:

— Это я Павла видел возле вашего дома? Я не ошибся?

Она не пожелала даже возмутиться.

— Вы не ошиблись. Тут был Павел Евгеньевич. И то, что вы подумали, правда. А теперь уходите!

— Не уйду!

В каком-то замешательстве она отступила на шаг от двери, а он сделал шаг за порог.

— Вадим, вы поняли? Ваш брат и я… Словом… Теперь уйдете?

— Не уйду!

Она снова попятилась в смятении. В состоянии такой растерянности он прежде ее никогда не видел. Он вбежал в прихожую и хлопнул дверью.

— Опомнитесь, Вадим! Вы десять лет пропадали и не подавали о себе вестей. Вам неинтересно было, что тут с нами… со мной… И вдруг такая прыть! Из-за Павла, сознайтесь? Или нужны какие-то сведения, знакомства, связи?

— Павел тут ни при чем! Я приехал из-за вас. Я вообще приехал из-за вас.

— Ну вот, договорились. Какая наглая ложь! И зачем, зачем так лгать? Какой у вас странный вкус. Неужели не могли в Америке найти себе студенточку? Нимфетку?

Она все пятилась от дверей, а он наступал на нее, отвоевывая пространство прихожей. Он был в состоянии яростного смятения, она — в яростной растерянности.

— Я закричу. Позову соседей.

— Зовите. Я не уйду!

Ей уже некуда было отступать, он почти прижал ее к стене прихожей. Снег на куртке таял и стекал на паркет, на ее красивый халат.

— Я вас ненавижу! Я пропадала тут, отчаивалась, умирала от одиночества. А вы делали карьеру в своей Америке. И эта ваша любовь… прежняя… Вы ее у меня тоже отняли! Я перестала ей верить!

— Виктория!

Она вздрогнула и впервые прямо взглянула ему в лицо. И словно услышала какие-то другие слова, которых он не произносил, но которые все же звучали и были ей внятны, несмотря на все помехи и шумы мирового пространства. Тогда она отвернулась к обклеенной поблекшими серенькими обоями стене прихожей и разрыдалась.

— Глупый, глупый мальчишка!.. И что вы делаете? И почему мне не удается вас забыть? Я и с Павлом-то встретилась из-за вас. Унылым вашим братом.

Боже, какое облегчение! Она выбрала его, а не Павла, она его, его любит, а вовсе не Павла!

Вадим скинул куртку прямо на пол и, подхватив Викторию на руки, ногой толкнул дверь в комнату. Голубая гостиная предстала его глазам. Никакого «европейского» ремонта, обезобразившего старые московские квартиры. Голубые с золотом обои по стенам. Много воздуха благодаря высокому потолку. На книжной полке их с Викторией любимые поэты. В круглой вазе на столе букет пылающих ноготков. У стенки узенькая кушетка, на которой двое могут разместиться только чудом. Только очень худые — или очень любящие друг друга существа.

Такой он, кажется, и представлял себе ту «тайную» комнату, в которой хотел бы остаться с возлюбленной навсегда. Чтобы время остановилось. Он подумал вдруг, что вне этой гостиной у них с Викторией и впрямь ничего больше нет. Никакого житейского будущего. Не в Америку же ему ее везти! И не цветы же тут продавать на пару с Павлом?! В сущности, им только и остается, что задернуть синие шторы и погрузиться в глубины неутоленной, тайной, бессмертной своей любви. И проваливаясь в любовный обморок, ощущая возлюбленную пылающим телом, жадным ртом, всей безмерностью своей души, он без всякого сожаления увидел в просвете штор полоску темнеющего зимнего неба с яркой вспышкой ракеты, запущенной каким-то соседом-весельчаком…

ПИКНИК В ВЕТРЕНЫЙ ДЕНЬ

На даче у подруги мужчины жарили шашлык, а женщины сгрудились неподалеку, вдыхая аромат баранины и болтая. Таня шаталась неприкаянно. Запах шашлыка, доносимый ветром, был ей неприятен, и вообще вся эта афера с поездкой на чужую дачу стала казаться безумной, ненужной, лучше бы сидела в мастерской и работала. День как раз не жаркий — для работы, а не для малоудачного отдыха.

— Скучаете?

Хозяин дома притронулся к рукаву ее куртки. Странно, она была художницей, но почти никого не запоминала в лицо и не могла описать. И про этого могла бы только сказать, что большой и барственный и напоминает переряженного в современное платье татарского мурзу эпохи Чингисхана.

— А напрасно. Сейчас вот шашлычка поедим под водочку.

— Мясо я не ем. Водку не пью.

— Неужели? — Узкие выразительные глазки хозяина блеснули лукаво. — Так не вы ли — Таня? Мне про вас жена рассказывала.

— Угадали. Я — Таня.

— Тогда пройдемте в дом. Я вам покажу свою мазню. Вы ведь художница? Профессионалка? А я вот балуюсь на досуге. Досуга, правда, маловато.

Она пошла без большого желания, из вежливости. Обычно дилетантские работы причиняли ей физические страдания вплоть до поташнивания и резей в желудке. Работы хозяина, вставленные в красивые рамки и аккуратно развешанные вдоль стен просторной и светлой — многооконной — гостиной, оказались не дилетантскими, а хуже. Он успел у кого-то выучиться, и выучка эта выдавала страшную замшелость вкусов и предпочтений. Картины были очень дотошными, подробными, мелочно выписанными. Все, что Таня видела словно сквозь смутную пелену и передавала обобщенными геометрическими формами, хозяин видел грубо натуралистично, в мельчайших деталях, которые воспроизводил на холстах с ощутимым удовольствием, яркими сочными мазками.

— Прошлый век, — резко сказала Таня. В делах искусства она была непримиримой.

— Что так сурово? — Хозяин прищурился. — На Шишкина смахивает, да? Признаться, я на его картинах учился. Или теперь есть Шилов — тоже утонченные дамы не признают. Этот, конечно, пожиже, но идет от природы, от видимого глазу. Я вот каждую шишечку на картине, да и в жизни люблю. Хочется всю ее передать, родимую. Краски готов скушать вместо завтрака. Запах их обожаю, цвет… Вот на вас бурая куртка. Она меня раздражает. Снимите.

— Что?

Таня с удивлением взглянула на хозяина, потом на свою куртку, неуверенно, медленно сбросила ее на руки, сразу почувствовав неприятную дачную свежесть, проникающую сквозь распахнутые во двор окна. Под курткой была серая полотняная