— Мой брат больше всего на свете любит цветы.

— Вы же говорите — кузину?

Оба смеются весело, как дети.

— Он любит то, что недолговечно, тает, как эти снежинки.

Медик смахивает снежинки с волос, с лысины, с лица, надевает картузишко. И снова проводит рукой по мокрому лицу. Он плачет? Но ведь он только что смеялся?

— А вот и коляска ваша, видите вдалеке?

Помещик, обладающий более острым зрением, первым видит черную точку на снежном горизонте.

— Ваша, точно ваша. Моя будет поосанистее… И передайте брату, если поедете к нему в Париж…

— Да? Что передать? Мы толком с вами не познакомились… В Германии не представляют, какая тут зима… Такая трудная дорога! Снег… Холод… Вы не поэт? Мне что-то говорит…

— Нет, вы ошибаетесь. Это мой друг — поэт. Малоизвестный поэт… А ваш брат…

Помещик секунду прислушивается к себе, точно отыскивая самое жгучее — нет, не слово, а чувство или даже ощущение, которому с детской уверенностью следует всю жизнь. Нет, пожалуй, тот сам это знает. Знает!

— Мне нужно идти за саквояжем. Простите…

Они обмениваются рукопожатием и напоследок снова осторожно заглядывают друг другу в лица. И потом каждый еще долго думает о своем случайном знакомце.

Медик, расположившийся в карете в желанном, но и мучительном одиночестве, чтобы успокоить нервы, начинает мысленно писать письмо матери и сестре в Германию, где описывает эту случайную встречу на заснеженной станции в глубине России, поразившую душу странным дуновением узнавания. В мысленном письме, разумеется, нет ничего об «узнавании», зато много смешных и забавных подробностей.

Глава XII

Голубая гостиная

В окно номера заглянул солнечный луч. Неужели скоро зиме конец? Да нет, еще самый разгар!

Вадим вскочил с кресла в каком-то лихорадочном состоянии. Машинально зажег сигарету, тут же ее погасил, рывками оделся, разбрасывая вещи по номеру, и, выскочив из гостиницы, не стал ловить такси, а побежал. Его мучило, раздражало, будоражило нечто такое, что он мог избыть только движением, безумной гонкой.

Когда-то давно один мудрый психотерапевт посоветовал ему с его безудержем кататься на велосипеде. Но на велосипеде он как раз и не умел!

Он бежал по скользкому тротуару, садился в троллейбус, проезжал две-три остановки и вновь выскакивал, охваченный нетерпением, которое в городском транспорте невозможно было унять, а на улице он усмирял его удивляющим прохожих бегом. Вадим бежал к ней, к своей Виктории. Как он мог так долго терпеть? Как ему удалось почти забыть о ней, а если и думать, то с такой холодной отстраненностью? Не была ли вся эта поездка с ее «строго научным» заданием простым предлогом, чтобы увидеть Викторию?!

Он словно заново разглядывал людей, — идущих, бредущих, снующих по тротуару, — точно это были люди какой-то неизвестной планеты. Они его и впрямь удивили — москвичи третьего тысячелетия. Казалось, одиночество стало для всех страшной обузой и каждый готов был в любой момент принять сигнал сотового телефона и подать свой голос в ответ — на улице, в троллейбусе, в магазине, на остановке.

— Я только что вышла от врача. Диагноз сейчас прочту. Погоди, достану бумажку.

— Ты где? Принимаешь ванну?

— Еду мимо Покровских Ворот. Через три минуты буду у тебя.

Весь современный мир был опутан гигантской технической сетью, дающей возможность непрерывно окликать друг друга в любой точке Земли, нигде не чувствовать одиночества.

А Вадим был точно из другого века. Когда он общался с самыми близкими людьми — он надеялся только на воздушную связь. Все прочее казалось грубым и ненастоящим. В его распоряжении оставались только смутные, живые, невыговариваемые чувства. Неуправляемые смешные порывы. Непроизносимые детские слова. Может быть, он посылал их через океан, может быть, и нет. И Виктория то ли получала их в московской сутолоке, то ли не получала — слова, которые он ни под каким видом не произнес бы по мобильнику. Разве он назвал бы ее своей «дурашкой»? Нет, никогда! Способ, который он избрал для общения, был уже непонятен большинству населения планеты.

Его понимали лишь редкие и редкостные чудаки — наподобие того давнего московского знакомца, немолодого профессора, которого Вадим случайно встретил в Тургеневской библиотеке. Профессор увлеченно рассказал ему о тайном жгонском языке, на котором в российской глубинке изъяснялись профессиональные валяльщики валенок — в особенности в присутствии клиентов. Бог мой, где сейчас валенки? И где жгонский язык? Его секрет оставался ведом, пожалуй, лишь этому смешному чудаку!..

Вот и небольшой парк, в котором они с Викторией встречались той, первой осенью их знакомства. Парк словно бы хранил в своих недрах чувства, которые Вадим некогда тут испытал. Он оглядел высокие, важно застывшие, страстно ожидающие весны деревья так, будто это были живые существа.

А вот и ее дом в глубине двора. Сколько сейчас времени? День или вечер? (Попробуй определи это сумрачной зимой!) Удобно ли зайти, ведь он не предупредил ее звонком? Ах, все это неважно, неважно! Он все равно зайдет — он слишком долго ждал.

Из ее подъезда выскочил, на ходу поднимая воротник куцего серенького пальто, какой-то человек с высокой унылой фигурой. Ба, да это Павел! Павел выбегает из дома Виктории? И что теперь делать? Догнать Павла и, вымещая злость, попросту подраться? Учинить скандал Виктории? Или, не говоря никому ни слова, просто повернуться и уйти, чтобы уже больше никогда сюда не возвращаться?

Уйти он не мог. Не мог. В состоянии почти безумия — безумной ревности, растерянности и почему-то окрыленности — он позвонил в дверь Виктории, тоже необитую, как и у Павла. Ему тотчас, не спрашивая кто, открыли. Воровать, видно, было тут нечего. На пороге стояла удивленная сумрачная Виктория в длинном черном, затканном красными цветами халате. Он подумал, что она встречала в этом халате Павла как близкого человека. Но одновременно обрадовался этому, нарядному домашнему виду — халат был ей к лицу.

Он увидел ее совершенно иначе, чем недавно в метро: уже не отдельные детали облика, а вся она целиком в какой-то сияющей, чуть размытой перспективе. Внезапно он подумал, что и на портретах, которые ему нравились, женские лица всегда были не очень отчетливы, точно художник видел их сквозь пелену слез, скрытой нежности и тайного умиления. И в этом ее ускользающем лице он словно бы различал черты той дурнушки-подростка, с которой играл когда-то в бадминтон с немыслимой предельной отдачей, и той неведомой опасной «перевозчицы», поразившей его воображение в детстве. И даже легкий и воздушный,