– Но я… я вообще понятия не имею, о чем ты говоришь!

И мы, все три, хохочем.

– Честно говоря, он давным-давно уже приходит ко мне не как терапевт. Вы не заметили, что Симон всегда появляется после шести вечера?

– Когда его рабочий день заканчивается? Поверить не могу! А вы… уже…

И я пальцами выразительно показываю поцелуй.

– Мы разговариваем. Пока что… но он мне очень нравится. И кажется, я ему тоже очень нравлюсь. По-моему, теперь я его терапиня.

– Такого слова в словаре не существует, – замечает мама, большая специалистка по словарям.

– Знаю, но оно мне нравится. И у Симона куча неврозов, о которых он охотно мне рассказывает, думаю, ему от этого становится легче. У него большая проблема с мамой, он прожил вместе с ней до своих тридцати пяти лет! Тридцать пять лет, представляете себе? И никаких других женщин в его жизни не было.

– Одно другим объясняется, – философски заключает мама.

Я бросаю взгляд на стенные часы – меня беспокоит, что из гостиной не доносится ни звука, и вообще на первом этаже слишком уж тихо, это ненормально.

– Вы не видели Леонара? Уже двенадцатый час, а я с сегодня с утра не слышала его ворчания. Это странно…

– Может, он вышел прогуляться? – Вивианна пожимает плечами.

– Да, может быть. Пойду взгляну.

Встаю, иду в гостиную. Там все так же тихо, как было, когда я проснулась, и дверь комнаты Леонара по-прежнему закрыта. Я знаю его привычки, если он дома и не спит, дверь всегда открыта, он запирается только на ночь. По его словам, при совместной жизни это показатель общительности, это означает, что к нему в любой момент можно обратиться, что он свободен и доступен. Должна ли я к нему заглянуть? Дедуля-ворчун вполне способен на меня наорать, обвинить в том, что я нарушаю его личное пространство.

В час дня из комнаты Леонара все еще не доносится ни звука, и я начинаю всерьез тревожиться. Прошли те времена, когда он тайком выбирался в город, чтобы заниматься своими махинациями и административными делами перед открытием «Библиотеки счастливых». А для того, чтобы сходить за кунь-аманами для Матильды и для него самого, час слишком поздний. Ладно, решено, я включу пылесос у его двери и послушаю, будет ли он ворчать.

Спросив разрешения у Вивианны, ставлю пылесос прямо под дверью у Леонара, включаю и жду в бездействии.

Ничего. Никакой реакции.

Убираю пылесос и перехожу к более агрессивной тактике: стучу в дверь. Один раз. Два раза. Три раза. Ответа нет.

Тогда я вхожу. В комнате темно, я щурюсь, дожидаясь, пока глаза привыкнут к сумраку. Свет робко пробивается только сквозь щели в ставнях. Я вижу очертания фигуры под одеялом и осторожно делаю несколько шагов по направлению к кровати.

– Вы не спите?

Спит еще, наверное, иначе ответил бы что-нибудь вроде «если я вам отвечаю, значит, не сплю». Подхожу еще ближе, говорю громче:

– Еще спите? Может, вы заболеваете? Температуру не мерили? Вы знаете, что в вашем возрасте любой насморк может приковать вас к постели на несколько недель? Вы даже «Ред Булл» пить не сможете! Представляете, какая драма!

Упоминаний о возрасте и о любимом напитке должно быть достаточно, чтобы он отреагировал, нагрубил мне, по своему обыкновению.

Но в ответ – тишина. Я начинаю тревожиться не на шутку. А если ему ночью стало плохо?

– Леонар?

Последняя попытка его спровоцировать. Последняя отчаянная попытка. Попытка отогнать страшное предчувствие. Попытка разрушить вставший в горле комок и сдержать панический страх, который распространяется у меня внутри, как цунами. Но голос выдает мое волнение, когда я начинаю орать:

– Ну все, хватит играть в привидение! Вы уже не в том возрасте, чтобы прятаться под одеялом и пугать меня… Леонар?

Подхожу еще ближе, сажусь на кровать, протягиваю руку, чтобы перейти ко второму раунду и слегка встряхнуть ворчуна. У меня еще есть надежда. Немного стягиваю одеяло. Не мог же он…

– Леона…

И в ужасе отшатываюсь, зажав рот рукой. Он здесь, мой дедуля-ворчун. Лежит с закрытыми глазами. Спокойный. Неподвижный.

И мне кажется – он улыбается.

– Не может быть. Леонар…

Его последняя улыбка.

Беру его за руку. Она остыла, мне так хотелось бы ее согреть. Мне так хотелось бы, чтобы она потеплела, ожила, пошевелилась. Несколько секунд я в это верю. Направляю в пальцы всю свою жизненную энергию.

Неужели все кончено?

Я пытаюсь собрать все силы, представляю себе, что он открывает глаза, вздрагивает, увидев, как я сижу у него на постели, представляю себе, что он бранит меня, точно ребенка, представляю себе, что он встает и идет за мной в гостиную с банкой энергетика в руке.

Представляю себе, что он жив.

И когда я осознаю страшную реальность, по моим щекам начинают катиться слезы. Я позволяю себе несколько минут поплакать, потом встаю, шепчу в полумраке «спасибо» и выхожу из комнаты, чтобы сообщить остальным.

Следующие несколько дней заполнены печалью, благодарностью и хлопотами вперемешку. Надо обратиться в похоронное бюро, надо связаться с Кариной, надо заниматься похоронами. Нести груз собственного горя и слишком тяжелый груз горя других.

Через три дня мы похороним Леонара в Сен-Мало. В родном городе. Положим его на кладбище рядом с Рози.

Служащий похоронной конторы попросил меня принести одежду для Леонара, чтобы последнее его облачение было достойно человека, каким он был при жизни. Вивианна хотела бы, чтобы его похоронили в пижаме, но мы дали ей понять, что костюм в этом случае подойдет больше.

С тяжелым сердцем вхожу в пустую комнату, лишенную его присутствия, лишенную его нежности, лишенную его любви – и начинаю выбирать одежду, в которой он отправится в последний путь.

Я чувствую себя самозванкой, когда открываю его шкаф и начинаю рыться среди сорочек, перебирать брюки со складками, трогать шерстяные пуловеры, мне трудно удержаться от слез, когда я смотрю на вешалки с его пиджаками. Выбираю голубую рубашку, темно-серый костюм и лакированные туфли. На блестящую кожу капает слезинка.

Складываю все это на кровати и принимаюсь искать его любимые часы. Выдвигаю один за другим ящики тумбочки, нахожу часы, кладу на стопку вещей. И тут вижу их.

Письма.

На каждом конверте написано имя одной из обитательниц «Малуиньер». Вивианне. Камилле. Анник. Мне.

Еще один конверт выглядит более официально. На нем стоит штамп конторы Ива Монторгея. Боюсь понять, что это означает, но меня трогают приготовления Леонара, его намерения и его предусмотрительность.

Но прежде чем распечатать этот конверт, я беру тот, на котором