– Дайте что-нибудь ребятишкам… А то приедем домой, встретят дети, а мы с пустыми руками.

– Селедкин! Набери матушке-попадье гостинцев для детей! – приказал Размазов дружке. – Мармаладцу, орешков, пряничков… Ты в тюричек… Там тюричков много…

– Да вот мой платок… В платке-то будет поукладистее… – говорила попадья и подала Селедкину платок.

Тотчас после священника стал уезжать и становой. Он уезжал недовольный, ибо проигрался.

– Нет, это какие игроки! Это жмохи… Прямо с подсидкой играют… – рассказывал он Размазову, надевая на себя шубу. – Водоплясов, или Худоплясов, – этот еще туда-сюда, но волостной только туза и ждет. Прямо наверняка… Ему честь начальство делает, что играет с ним, а он подсиживать вздумал начальство. Ну да ладно!

У крыльца потрясали бубенчиками лошади. Становой хотел уже выходить на крыльцо, повернулся к Размазову. Наклонившись к нему, он шепнул:

– А повар твой – так просто шулер. Я принял его в стол шестым и думал, что он, как свежий человек, перебьет карту. Ну, он и перебил ее, но только себе. Туз, король и дама – это у него поминутно. И заметьте – все в его сдачу… Он минут в десять рублей пятнадцать с меня взял. Прямо шильнически взял. Шулер… Прощайте!..

Становой уехал.

По отъезде отца Ионы с женой и станового свадебный пир мог считаться уж оконченным. Тетка Фекла с невесткой, осведомившись, что больше уж никакого угощения не будет, ушли домой. Убежала и Таня с девушками, не находившими больше, что делать на свадьбе. Мужчины все перекочевали в мезонин, куда все еще Селедкин носил водку и пиво. Сидевшие внизу лавочница и старостиха зевали.

– Переодеть бы нам новобрачную в капот, да и ко дворам… – говорила старостиха старухе Размазовой. – Наших муженьков ведь не дождешься… Их разве к свету вы вышибете из дома.

– Да уж… Чего уж… Что уж… – заговорила Размазова. – Раздевайте, бабочки… Пора уж… А то брожу я, а уж ноженьки мои… Я женщина сырая, бабочки.

– Время, время… – поддакнула мать Флегонта. – Чего ждать? Нам пора на покой, да и им тоже… Поди, ждут не дождутся.

Новобрачных повели в опочивальню.

LVIII

Церемония переодевания новобрачной была не многосложна. Молодые бабенки – лавочница и старостиха – взяли Елену Парамоновну под руки и повели в спальню, оставив Флегонта дожидаться у дверей в сообществе мужчин. За новобрачной последовали в спальню и старые женщины. Там с новобрачной сняли вуаль, подвенечное платье, сапоги и облекли ее в белый фланелевый капот с розовой отделкой, а на голову недели красный фуляровый платок. Затем выпили по рюмке лиссабонского вина и стали звать новобрачного.

Флегонт вошел в спальню в сообществе дружек, гармониста, своего отца и Парамона Вавиловича. Скобцов, совсем уж пьяный, схватил находившийся в спальне медный таз от рукомойника и для чего-то начал бить в него, но Парамону Вавиловичу это очень не понравилось, и он выгнал Скобцова из спальни. Флегонту также велели снять фрак и надеть халат, что он и исполнил, полюбовавшись на себя и на желтые отвороты халата в туалетное зеркало. На столе, кроме вина, стояли сласти и графин с оршадом, приготовленным поваром. Выпили еще по рюмке лиссабонского, и мужчины и женщины стали удаляться из спальной, оставляя новобрачных одних. Лавочница и старостиха лукаво подмигивали Елене Парамоновне. Пожилые женщины крестились на иконы и говорили:

– Ну, дай Бог в час добрый.

Просвирня, изрядно клюкнувшая, обняла Флегонта и просила, чтобы он ее «посеребрил».

– Я постельная сваха здесь. Я и одеяло вам стегала, и капот невесте шила, в бане ее парила, а от тебя никакой халтуры не видела.

– Следует, следует… – заговорили женщины.

Флегонт принужден был дать рубль. Затем все удалились из спальни.

Флегонт и Елена Парамоновна сидели в креслах около стола со сластями, один – по одну сторону, другая – по другую.

– Как я рада, голубчик, что наконец все это кончилось, – проговорила Елена Парамоновна, бросая томный взгляд на новобрачного, и облизнула губы.

Флегонт промолчал. Он налил стакан оршаду и жадно выпил его залпом.

– А ведь свадьба вышла ничего. Даже очень и очень парадная, – продолжала Елена Парамоновна. – Хоть бы и не нам, так и то впору.

– Свадьба-то нарядная, да насчет денежного-то приданого в умалении, – отвечал Флегонт.

– Голубчик, мы все, все получим, – успокаивала его новобрачная. – Пятьсот он отдаст.

– Да ведь уж треть из посуленного утянута, так что ж из этого, что он пятьсот отдаст! Да и пятисот не отдаст.

Новобрачная подсела к Флегонту и нежно посмотрела ему в глаза.

– Послушайте, душечка… Не будем сегодня говорить об этом… Сегодня такой день… Такой день… Отложим до завтра… Вас это так тревожит… А зачем тревога? Бросьте… Я вас так люблю, так обожаю…

Елена Парамоновна взяла Флегонта за руку. Но тут Флегонт вздрогнул.

«Боже мой! Моя хорьковая шуба в прихожей осталась, – мелькнуло у него в голове. – Не вздумал бы Парамон Вавилыч опять ее себе присвоить… Надо ее сюда принести».

Он быстро вскочил с кресла и бросился к двери.

– Куда вы?! Куда вы? – кричала ему новобрачная, но он скрылся за дверью.

В прихожей Флегонт наткнулся на бурную сцену. Дядя Наркис, опять появившийся, лез из кухни в комнаты, но его, по приказанию старика Размазова, не впускали. Селедкин и гармонист загораживали ему дорогу, а дядя Наркис кричал:

– Меня не впускать? Дядю родного не впускать? Нет, уж это вы врете, сударики! Я дядя… Я распро… я распроединственный дядя, и нет у него другого дяди в деревне! Да… Племяш! Что же это значит? – воскликнул он, увидав Флегонта.

– Уходите, дяденька… Уходите… – отвечал тот. – Пир кончился, и мы уж ложимся спать. Видите, я даже в халате. Уходите.

– Мне уходить? Ха-ха-ха. Ан не уйду… – захохотал дядя Наркис.

– Наркис Иваныч, уходите. Вас честью просят, – упрашивал его Селедкин, привыкший выводить в Москве из трактира пьяных посетителей. – Уходите. Здесь люди тихие, солидные, обстоятельные.

– А я не обстоятельный? – подбоченился дядя Наркис. – Что я, не мироед, так и не обстоятельный? Любопытно! Что здесь мироед живет, так я не обстоятельный?

– Ты хуже… Ты снохач! – закричал ему из прихожей вышедший из терпения Размазов.

– Я снохач?! – закричал дядя Наркис. – Я снохач? А чем ты это докажешь? Докажи!

– Нечего и доказывать, коли вся деревня знает, – отвечал Размазов.

– Деревня знает? Деревня? Так вот тебе, мироеду! – Дядя Наркис схватил со стола две тарелки и бросил их на пол.

Тут подоспел повар Барабаев на подмогу, и дядю Наркиса вытащили из кухни на двор.

– Вот твоя роденька… Полюбуйся… – указывал Флегонту рассерженный Размазов.

Флегонт