Флегонт был мрачен и отвечал:

– Ну их, мингальские огни… Не до мингальских огней мне теперь.

– А что такое? Что такое? – быстро спросила новобрачная.

– Да как же… Еще на пятьсот рублей убытков… Сами же мне сказали под венцом, что Парамон Вавилыч взял у вас пятьсот рублей.

– Бросьте. Стоит ли так беспокоиться из-за этого. Пятьсот рублей вы получите.

– Не вам бы говорить, да не мне бы слушать. Что с воза упало, то пропало, – отвечал Флегонт. – У меня теперь, Елена Парамоновна, все воображение перепуталось.

– Если вы так опасаетесь, то завтра с него вексель можно взять.

– Довольно-с… Насчет векселя слышали уж… Помните, как мне ваш папаша насчет векселя загнул, когда первые пятьсот рублей недодал? «С тестя родного, – говорит, – да вексель. Да ты белены объелся, что ли!»

– Ну, это он так… – оправдывала отца новобрачная. – Просто он в сердцах на что-нибудь был. А он отдаст деньги. Вы в этом не сомневайтесь. Ну, пустите же мингальские огни, Флегонт Никифорыч.

– Хорошо, я дам Селедкину три палки огня, пусть он его зажжет.

Вскоре улица перед домом Размазова осветилась красным бенгальским огнем. Некоторые гости выбежали на улицу. Красный свет проникал и в окна. Слышно было, как на улице ребятишки кричали «ура!».

Елена Парамоновна, держа Флегонта под руку, смотрела в окно и восторженно говорила:

– Ужасти, как хорошо! Светло, как днем. Как это вы хорошо придумали, что купили для свадьбы мингальских огней.

LVII

Наконец комната была очищена от столов и выметена. Заиграл гармонист и стал вызывать на танцы. Столы для игры в карты были поставлены в мезонине, а потому желавшие играть в карты направились наверх, и в нижнем этаже сделалось просторнее.

Станового Размазов усадил играть в стукалку с лесопромышленником Вертуновым, с содержателем постоялого двора Худоплясовым, зятем своим прасолом Утюжковым и волостным старшиной. Играть сели в стукалку. Сам же Размазов ушел вниз занимать почетного гостя отца Иону, так как тот в карты не играл. Образовался второй стол в стукалку: деревенский староста, лавочник, дьякон, учитель и волостной писарь. Усевшись за карты, они тотчас же потребовали у дружек водки и закуски, что им и поставили на отдельный столик.

Внизу гармонист сыграл всю французскую кадриль, а желающих танцевать все еще не оказывалось. Около десяти девушек, в том числе и Таня, стояли в дверях и только слушали молча музыку. Причина – полное отсутствие кавалеров. Главный заводила танцев, как называл Селедкина старик Размазов, хлопотал насчет угощения. Сначала ему пришлось удовлетворить желания игроков насчет закуски, а затем он принес и поставил на стол угощение для девушек – громадный поднос с яблоками, мармеладом, карамелью и орехами. Повар мог бы быть также танцором, но он занялся в кухне мороженым, делая из него порции. Скобцов был изрядно пьян и только топтался около Селедкина, не будучи уже в состоянии ему помогать, да он и не был танцором. Под музыку прохаживались из угла в угол только отец Иона, держа правую руку на желудке, да рядом с ним старик Размазов, причем отец Иона улыбался и говорил сидевшим у стен на стульях лавочнице, старостихе и другим молодым бабенкам:

– Беритесь-ка за руки, да за нами попарно… Променаж после ужина для моциона отлично… Для здоровья хорошо…

Но примеру его никто не следовал.

Наконец новобрачная потянула за собой Флегонта, и образовались две пары, снующие по комнате. Флегонт двигался вяло и, пройдя раза три по комнате, шепнул новобрачной:

– Не отдадите ли мне билеты-то сейчас? А то мало ли что может случиться…

– Ну вот… что же может случиться! А я вам потом…

Флегонт тяжело вздохнул.

Понесли мороженое, наложенное на чайные блюдца. Внес поднос опять-таки Селедкин. Девушки накинулись на поднос, как воробьи на выброшенную горсть овса, быстро расхватали блюдечки и стали жадно есть незнакомую им еду. Добрались до мороженого тетка Фекла с невесткой и разочаровались в мороженом.

– Мерзлые сливки с сахаром, а я думала, и не ведь что… – говорила тетка Фекла.

– Да… Только пахнет чем-то хорошо… – согласилась с ней невестка и прибавила: – По мне, Фекла Сергевна, вяземские пряники куда лучше.

Повар Барабаев освободился от работы, вышел из кухни с графином оршада и двумя стаканами, поставил их на стол и сказал отцу Ионе:

– Оршадцу не желаете ли, батюшка, для прохлаждения?

К Барабаеву подскочила новобрачная.

– Послушайте, Тихон Алексеич, вы умеете танцевать кадриль? – спросила она его.

– А то как же-с… Обязательно… Мы в Москве очень часто…

– Так приглашайте даму и будьте нашим визави… А то свадьба, а танцы никак наладиться не могут. Берите вон нашу лавочницу. Она бабенка молодая и веселая…

– Можно-с… Только кто же командовать будет в танцах? – задал вопрос повар.

– Без команды. Какая тут команда!

Повар подошел к лавочнице. Та тотчас же отвечала ему:

– С удовольствием… Очень уж вы хорошо мороженое приготовляете. Прямо надо сказать: на отличку… И как оно хорошо прохлаждает!

Освободился и Селедкин, пригласил на кадриль Таню, но ему не было визави. Он обратился к молодому псаломщику Иерихонскому. Тот кивнул на отца Иону и сказал:

– Пусть уйдет домой, а при нем мне нельзя. Танцевать я умею, хоть в семинарии нас и не обучали. Но при нем я не могу.

Против Селедкина встали две девушки. Гармонист заиграл. Начали танцевать. Повар перед каждой фигурой ударял в ладоши, вертел лавочницу по лишнему разу против положения, но кадриль все-таки не имела оживления. Флегонт еле двигался.

– Что с вами? Вы словно в воду опущенный… – говорила ему новобрачная.

– Ах, Елена Парамоновна! – вздохнул он. – Большой засад у меня в голове насчет трактира… На такие деньги, что при нас, открыть трудно.

– Откроем. Не дуйтесь как мышь на крупу. Мне братья мои в Петербурге помогут.

За этой кадрилью шла вторая кадриль, но ее танцевали уж только одни девушки. Повар пошел играть наверх в стукалку. Затем Селедкин, по просьбе старика Размазова, сделал «дробь» и сплясал вприсядку. На том танцы и покончились.

Начали подавать чай. Его разносил на подносе в стаканах и чашках Скобцов. Печеньем обносила просвирня Манефа Захаровна. Отец Иона, напившись чаю, стал зевать и наконец объявил Размазову, что едет домой. Размазов не удерживал. Он и сам устал.

– Мать… Собирайся, – обратился отец Иона к жене. – Собирайся домой. Всякого угощения отведали, и уж больше нам нечего делать. Ко дворам пора.

Попадья, давно уже клевавшая носом в дремоте, была очень рада ехать, быстро поднялась и стала одеваться.

Уезжая, она, впрочем, говорила провожавшим ее и