– Вы такие лапочки! Я умираю с голоду, а они тут не сказать чтобы очень вкусно готовили. Только не говорите им этого, я не перестаю их нахваливать, чтобы они давали мне добавку.

Теперь она берет кусок торта и, жмурясь от наслаждения, пробует.

– Невероятно вкусно! Я знаю наизусть всю выпечку моего мужа, и это не из моей лавки. Где вы их купили?

– На самом деле это Камилла испекла их дома. Она собирается вскоре начать учиться на кондитера.

– Правда? Это замечательно!

– А ты-то как? Как ты себя чувствуешь? Расскажи нам, как все прошло.

Амандина осунулась, под глазами у нее круги, но она с юмором рассказывает нам, как запаниковал ее муж, когда у нее отошли воды, и про чемоданчик, в котором не оказалось трусов, и про то, как будущий отец по дороге в родильное отделение из-за стресса путал право и лево, а в приемном покое не мог вспомнить, как зовут жену, и про долгие болезненные схватки, и про роды, и про эпидуральную анестезию, «надо все же вести себя разумно», и про встречу с Евой, про восторг и невозможность поверить, и про то, что кажется, будто к ребенку забыли приложить инструкцию (или она еще хуже, чем от икеевской мебели), и про первое непростое кормление…

Я улыбаюсь и чувствую, как по щекам у меня текут слезы, пока она подробно делится с нами всем, через что прошла, – я испытала то же самое. Я помню все: и эти американские горки эмоций, на которых ты оказываешься, нетерпение, когда начинаешь подниматься, и ужас, когда несешься вниз, боясь сорваться в пустоту. Радость и страх, смех и слезы, инстинкт волчицы и чувство, что никогда с этим не справишься, умиротворение, предельная усталость, впечатление, что делаешь все не так, в каждый час вмещается тысяча эмоций, каждую минуту проживаешь так ярко.

Я помню.

Домой возвращаюсь совершенно измученная. Голова не работает, тело не отзывается, мне пока не хочется говорить, объяснять другим, что я это пережила, что мне хорошо, во всяком случае, не слишком плохо. И я просто улыбаюсь им, чтобы их успокоить, а они кивают. Близкие все поняли. И гордятся мной.

Я люблю их.

Но на сегодня с меня хватит, и я ухожу в свою комнату. А там на кровати, на покрывале, лежит открытка, наверное, пришла с дневной почтой, и мама принесла ее сюда. Парижская открытка с изображением кафе на Монмартре, это один из моих любимых кварталов.

Я только хотел, чтобы ты знала, что я всегда буду рядом.

Он не знает, через какие испытания мне сегодня довелось пройти и как вовремя я получила от него весточку. Муж часто повторял, что «случайностей не существует». Я забираюсь под одеяло с этими словами Лионеля. Единственный, с кем я сейчас жажду встречи, это Морфей. Может быть, если немного повезет, мне приснится Колин?

Леонар с Камиллой везде развесили бумажные гирлянды, мама нахлобучила нам на головы разноцветные колпачки (видели бы вы лицо дедули-ворчуна – он пытался сопротивляться, но Камилла пригрозила, что не будет его кормить, если он откажется надеть колпачок) и приготовила ее комнату, а я накрыла на стол и занялась коктейлями, для Вивианны – безалкогольный… с ее лекарствами надо быть осторожной.

Сегодня мы празднуем возвращение домой нашей обожаемой книжницы! Симон должен привезти ее к пяти часам вечера, и признаться, что мы ждем, сгорая от нетерпения, было бы слабеньким эвфемизмом.

Сидящий на диване Леонар, улучив минутку, когда Камилла уходит проверить свою стряпню, а значит, его не отругают, тайком отхлебывает «Ред Булл».

– Который час?

Жуя испеченное Камиллой песочное печенье, я в последний раз обмахиваю тряпкой полки в гостиной – не слишком старательно, чтобы Вивианна, как только ей этого захочется, смогла приняться за уборку. Так что я оставляю то здесь, то там клочья пыли.

– Всего лишь начало третьего, вы еще успеете… ну, не знаю, прогуляться, расставить книги, хотя бы разок подняться и спуститься по лестнице.

Он искоса на меня поглядывает.

– Вы все так же смешно шутите.

Делает еще один глоток энергетика и показывает на мое печенье.

– А вы знаете, что избыток сахара может повредить мозгу? Это хуже героина. Вам надо бы перестать съедать все печенье, которое печет Камилла.

– А вы знали, что избыток таурина может привести к недержанию? Энергетики опасны! Так что я заранее попрошу маму купить вам подгузники.

Он морщится, словно пытаясь понять, всерьез ли я говорю, и ерзает на диване – и тут я не могу удержаться и не спросить:

– Что, они такие неудобные?

Он смотрит на меня, поднимает брови, как будто не понял, потом округляет глаза – и я прыскаю со смеху, а в следующую секунду мне в лицо летит подушка.

Надо признать очевидное: для старика он все еще метко целится.

Без четверти пять мы все толпимся за дверью и выглядываем наружу всякий раз, как заслышим какой-нибудь шум. Шиши носится взад и вперед, Коко – а она довольно увесистая – прыгает у нас по плечам, мама мурлычет игривые песенки, Леонар переминается с ноги на ногу, как будто ему приспичило (так и хочется снова напомнить ему о подгузниках), а Камилла так скручивает рукав своего пуловера, словно хочет испечь из него плетенку. Я-то совершенно спокойна.

Просто в пятый раз иду в туалет. И как раз когда я мою руки, наконец раздается звонок. Я успеваю вовремя, чтобы увидеть, как мои друзья притворяются, будто ходят (на самом деле маршируют на месте) только для того, чтобы были слышны их шаги, и Вивианна с Симоном не догадались бы, что вся компания ждала прямо за дверью, в темноте.

Они только что зажгли свет, и я умираю со смеху.

В следующую минуту начинается веселая неразбериха – лай, писк, поцелуи, «добро пожаловать домой». Вивианна скрывается за руками и лицами, она сияет, совершенно счастливая оттого, что снова здесь, среди нас.

– Как я рада вас видеть!

– Пойдем, Вивианна. – Я, в свою очередь, ее обнимаю. – Выпьем, и ты расскажешь нам свои последние приключения там.

Подруга восторженно хлопает в ладоши, я тяну ее за руку, а она уже вытаскивает из кармана свои розовые перчатки, а из-под пальто – метелку. Мы идем в гостиную, и я на ходу тихонько спрашиваю у Симона:

– А с ее маниакальными пристрастиями ничего нельзя сделать?

– Пока что мы сосредоточились в основном на нездоровых мыслях и на стремлении мыть санитаров жавелевой водой, но через несколько недель